Тридцать дней

Глава 1 «Ледяная королева»

Запах «Северных холмов» не выветривался даже в августе. Не потому, что здесь было грязно — напротив, стерильная белизна коридоров, панорамные окна от пола до потолка и воздух, пропущенный через три ступени фильтрации, стоили родителям тех денег, которые они платили за каждый семестр. Проблема была в самой идее запаха. В том особенном нечто, которое остаётся, когда из воздуха выкачали всё живое. Тая ненавидела это нечто. Оно пахло правилами, расписанием и одиночеством.

Она шла левым краем. Не потому, что пряталась — нет, для страха в её жизни не осталось места, — а потому что так был устроен хищник. Стена за спиной, коридор перед глазами. Никто не зайдёт с тыла. Каблуки (строго пять сантиметров, разрешённых уставом) отбивали ритм, который никто не смел нарушить.

Бордовый пиджак сидел на ней мешковато — она намеренно брала на размер больше, чтобы скрыть угловатые плечи и острые ключицы, которые так не вязались с её представлением о том, как должна выглядеть «нормальная девушка». Белая рубашка безупречна, хвост собран так туго, что кожа на висках натянута до блеска. В зеркальной стене лифта она мельком увидела себя: тонкая, прямая, как спица. В профиль — вздёрнутый нос с горбинкой, из-за которого она до сих пор иногда казалась себе ребёнком.

— Соколова.

Девочка, крадущаяся вдоль стены, замерла так резко, будто наткнулась на невидимую стену. Тая не повысила голос. В элитной школе, где дети министров и олигархов учились прятать эмоции с пелёнок, Маркова могла шептать — и её слышали за сто метров. Щёки Соколовой вспыхнули тем болезненным, виноватым румянцем, который Тая научилась распознавать ещё в первом классе.

— Ковальчук в лазарете. Ты его подменяешь. Второй этаж, левое крыло, после пятого урока. Инвентарь в подсобке номер семь.

— Но у меня факультатив…

— Будет глупо, если ты пропустишь и то, и другое.

Тая подняла взгляд. В утреннем свете, пробивающемся сквозь идеально чистое стекло, её глаза казались жидким янтарём.

Внутри, где-то под рёбрами, тонко заныло. Тая подавила это чувство. Жалость — роскошь, которой у неё не было. Она развернулась, и хвост хлестнул по воротнику пиджака.

Только отойдя за угол, она позволила себе выдохнуть. Пальцы, держащие папку, побелели на сером пластике. «Соколова не придёт, — подумала Тая. — Придётся мыть самой. Как всегда».

Спина всё ещё прямая — привычка сильнее усталости. Но веки тяжелеют. Тая трёт переносицу кончиками пальцев — там, где горбинка переходит в гладкую кожу, — оставляя белые следы, которые тут же наливаются розовым. Под веками — красная сетка сосудов. Она не спала этой ночью: правила программную заявку до трёх, потом слушала записи дебатов, потому что тишина в её комнате на двоих (соседка, дочка посла какой-то африканской страны, уже месяц отсутствовала) была громче любого шума.

Она открыла папку и поверх списка ответственных тонкой чёрной ручкой написала на полях: «Поговорить с Соколовой о приоритетах». Приписка займёт три строчки. Тая их заполнит. Потому что, если не она — кто?

В столовой пахло не школьной стряпнёй, а тем изысканным нейтралитетом, который подают в ресторанах при пятизвёздочных отелях. За стеклянными стенами — подмосковный лес. Сосны, небо низкое, свинцовое. Внутри — приглушённый гул голосов, звон хрусталя (нет, пластик, но имитация качественная), шорох фирменных подносов.

Тая сидела за дальним столиком у окна. Одна. Не потому, что её избегали (боятся — да, избегают — нет), а потому, что места рядом с ней пустели сами собой, как будто воздух вокруг становился плотнее. В элитной школе все умели считать риски. Связываться с Марковой было нерентабельно.

Перед ней — красный чай без сахара. Кислятина, — мысленно морщится Тая, но пьёт. Вкус — это зависимость, а зависимостей у неё нет. Яблоко разрезано на восемь равных долек. Она считала, пока резала. Семь, если быть точной: восьмая, самая тонкая, крошевом упала на стол, и Тая пять секунд смотрела на неё, прежде чем стряхнуть на поднос. Неидеально. Как и всё сегодня.

Пар от кружки поднимался медленно, закручивался в спираль и таял где-то на уровне её подбородка. Тая следила за ним, потому что смотреть на людей устала. Потому что если она поднимет глаза, то увидит, как Синицын из 10 «Б» показывает пальцем на неё и что-то шепчет Баранниковой. Она и так это знала. Без зеркал.

Яблоко хрустело на зубах. Тая жевала ровно — три движения челюстью на дольку. Глотала. Следующую. Со стороны спортзала доносился топот и глухие удары — баскетбольная секция заканчивала тренировку. Тая не оборачивалась.

Но краем уха слышала, как за соседним столиком, за которым сидели дети из «старой московской» группы (чьи деды строили этот город), шептались:
— ...эта Маркова снова метит в президенты. Программа на двадцать страниц.
— Да кому нужна её программа? В президенты не за программу выбирают, а за хорошее умение нормально общаться с другими.

— Тихо ты. У неё взгляд как у той овчарки.

Тая медленно откусила дольку. Прожевала. Проглотила. Поправила манжету — левую, потом правую. Два коротких, отточенных жеста.

«Что за бред? — спросила она мысленно тех, кто шептался, подразумевая всё, кроме ума. — За улыбку? За умение смеяться над тупыми шутками? Это каждый умеет, и что теперь? Все в школе презтденты?»

Пальцы на секунду замерли на манжете. Чуть крепче, чем нужно. Ногти впились в ткань пиджака. Тая заставила себя разжать хватку.

Ей плевать. Ей действительно плевать. Правда.

Комната была рассчитана на двоих, но вторая кровать, застеленная фирменным серым покрывалом, пустовала уже второй месяц. Соседка — высокая молчаливая девушка с фамилией, которую Тая не научилась выговаривать, — отбыла на семейный совет в свою страну и задерживалась. Поэтому «люкс на двоих в Северных холмах», стоивший родителям (вернее, отцу, потому что матери было всё равно) целого состояния, превратился в личную крепость.