Тридцать восемь квадратов

Глава 4. Осколки

Маша не знала, сколько просидела на полу. Темнота за окном сгущалась, комната наполнилась сумерками, но она не вставала, не включала свет. Внизу постепенно стихли голоса, хлопнула входная дверь — кто-то ушел или вышел. Потом снова тишина.

Телефон завибрировал. Маша достала его из кармана — сообщение от Никиты.

«Маша, Ева написала. Это правда? Мать вернулась?»

Она посмотрела на экран, на это короткое сообщение. Никита всегда был немногословным, сдержанным. Из всех троих детей именно с ним у Маши сложились самые ровные, спокойные отношения — без надрыва, без детских истерик, без попыток оттолкнуть или приблизить. Он просто принял ее присутствие как данность: вот папина новая жена, она готовит, убирает, иногда помогает с уроками.

Когда ему было шестнадцать, он однажды сказал ей: «Спасибо, что осталась». Больше они никогда не говорили об этом.

«Да. Утром приехала», — ответила Маша.

«Приеду завтра утром. Нужно поговорить.»

Маша убрала телефон. Никита жил теперь в ее однокомнатной квартире — той самой, которую она купила после развода, еще до брака с Сашей и так и не продала. Когда он женился на Алине, молодым некуда было идти. Саша предложил им остаться в большом доме, выделить комнату, но Никита отказался: «Хочу своего пространства». Маша тогда отдала ключи, не раздумывая. «Пока встанете на ноги, живите. Мне она все равно не нужна».

Теперь там жили Никита, Алина и их дочка Алиса. Маша видела их по выходным, когда они приезжали в гости. Алина всегда обнимала ее на прощание и называла «мамой Машей», а малышка Алиса тянула к ней ручки, лопоча что-то непонятное.

В дверь постучали — тихо, неуверенно.

— Маша? — голос Саши. — Можно войти?

Она не ответила. Саша постучал еще раз, потом повернул ручку — заперто.

— Маша, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

— Завтра, — сказала она сквозь дверь. — Я устала.

Пауза. Потом шаги — он ушел. Маша услышала, как он спустился вниз, что-то сказал приглушенным голосом, и снова тишина.

Она встала, наконец, подошла к окну. Внизу стояла машина Саши, и в свете фонаря Маша разглядела две фигуры — Саша и Кира. Они о чем-то разговаривали. Кира жестикулировала, Саша слушал, потом кивнул. Кира обняла его — быстро, по-дружески, но Маша все равно почувствовала, как что-то сжалось внутри.

Потом Кира села в такси и уехала. Саша постоял еще немного, глядя вслед машине, и вернулся в дом.

Значит, она не осталась. Пока не осталась.

Маша отошла от окна, прошла в ванную. Включила воду, разделась, встала под горячие струи. Вода обжигала кожу, но она стояла, не двигаясь, позволяя боли отвлечь от мыслей.

Когда она вышла, завернувшись в халат, в спальне горел свет. На кровати лежала записка — Сашин почерк, крупный, небрежный: «Поешь что-нибудь. На кухне в холодильнике запеканка».

Маша скомкала записку и бросила в корзину.

Утро началось с того, что Маша проснулась в пустой кровати. Саша ночевал в гостевой комнате — или не спал вовсе. Она спустилась вниз уже одетая, с собранными волосами и накрашенным лицом. Сегодня у нее была первая смена, нужно было выйти к восьми.

На кухне сидела Ника, уткнувшись в телефон. Перед ней стояла чашка недопитого чая. Увидев Машу, девушка вздрогнула, отложила телефон.

— Доброе утро, — тихо сказала она.

— Доброе, — ответила Маша, проходя к кофеварке.

— Маш... — Ника замялась, теребя край кружки. — Маша, прости. За вчерашнее. Я не хотела...

— Все нормально, — перебила Маша, не оборачиваясь. — Она твоя мама. Ты имеешь право.

— Но ты...

— Я ничья мама, Ника, — Маша развернулась, и девушка вздрогнула от холода в ее голосе. — Я никогда ею не была. Я была удобством. Бесплатной домработницей и няней. А теперь настоящая мама вернулась, и все встало на свои места.

— Это неправда! — Ника вскочила, опрокинув чашку. Чай пролился на стол, но она не обратила внимания. — Ты же знаешь, что это не так! Ты... ты была рядом всегда. Ты меня растила.

— По необходимости, — Маша повернулась обратно к кофеварке. — Потому что больше некому было.

— Маша...

— Вытри стол, Ника. И не опаздывай на пары.

Она взяла чашку кофе, прошла мимо девушки. Ника стояла с красными глазами, и губы ее дрожали, но Маша не оглянулась.

У двери она столкнулась с Евой, которая спускалась по лестнице в спортивном костюме — собиралась на утреннюю пробежку.

— Маша, подожди, — Ева преградила ей путь. — Я хочу объяснить.

— Не нужно, — Маша отстранилась. — Все и так понятно.

— Нет, не понятно! — Ева повысила голос, и это было так непохоже на нее — сдержанную, всегда контролирующую эмоции. — Ты думаешь, нам легко? Ты думаешь, я не понимаю, что ты сделала для нас? Но она... она моя мать. Я пятнадцать лет злилась на нее, ненавидела за то, что она бросила нас. А теперь она вернулась, и я... я не знаю, что чувствовать!

— Чувствуй то, что хочешь, — Маша посмотрела ей в глаза. — Но не требуй от меня улыбаться и делать вид, что все хорошо. Я пятнадцать лет отдала этой семье. Пятнадцать лет я была на вторых ролях. А теперь я даже не на вторых — меня просто нет.

— Это не...

— Пусти меня, Ева. Я опаздываю.

Ева отступила, и Маша вышла из дома.

Никита приехал ближе к обеду. Маша как раз вернулась из школы после утренних уроков — сегодня ее отпустили пораньше, заменили на последнем уроке. Она сидела на кухне с чашкой чая, когда услышала звук открывающейся двери.

Никита вошел один — без Алины и без ребенка. Он был высоким, широкоплечим, похожим на отца, но с более мягкими чертами лица. Увидев Машу, он кивнул и прошел на кухню.

— Привет, — сказал он, садясь напротив.

— Привет.

Они помолчали. Никита всегда был таким — немногословным, обдумывающим каждое слово прежде, чем произнести его.

— Ева рассказала, что произошло, — наконец сказал он. — Про вчерашний вечер.

Маша кивнула, глядя в чашку.

— Маша, — Никита наклонился вперед. — Я не знаю, что там хотят делать отец и девчонки. Но я хочу, чтобы ты знала: для меня ты всегда была больше, чем просто папина жена.