Тринадцатая луна

Часть II. Солнце. Глава 1. Дворец

Глянешь в мои очи – ослепнешь,

Жди со мною встречи – коль смеешь,

Помни моё имя, когда твою кровь студит тень.

Alkonost — Саламандра

— Тебя не было двенадцать лет.

Нико хмыкает, откидывается на спинку кресла, вытягивает ноги, цепляется взглядом за лицо Файры. Ей незачем врать, — да они и никогда не врут друг другу, это часть договора, — и её лицо продолжает рассказ на свой лад — молчаливо и до боли уклончиво.

Он уходил, оставляя Файру юной и хрупкой, чуть не гнущейся под весом короны. Три года шёл рядом, поддерживал, помогал, шептал на ухо, когда она могла слышать — и дождался таки момента, когда ручонки, держащие вожжи империи, смогли ей управлять. Дождался — и ушёл ветром морским свободным дуть в паруса Зоркой, ушёл, чтобы вернуться — через год... Но не через двенадцать. И кого он видит сейчас?

Яркие, лихорадочно-золотые глаза потемнели, подернулись патиной — у Сцинтиллы были такие же. Скулы выступили резче, брови, привыкшие ехидно подниматься, теперь будто бы сами собой тянулись к переносице.

Нико уходил, оставляя в Альвиоле воспитанницу, а вернулся к повелительнице. К императрице, так похожей на свою мать.

"Прости меня, Сцинтилла", — думает он, — "Я не сберег её так, как ты того бы хотела".

Файра знала, как она изменилась — и видела, что Нико не изменился совсем. Время не тронуло его лицо, не прошлось сединой по чёрным кудрям, по южному обычаю собранным в короткую косу. Сейчас в ней не было привычных золотых украшений, да и сам Нико на контрабандиста походил больше, чем на императоского советника, но это как раз было привычно, и сама эта обыденность тревожила её.

Где же он был?..

— Что произошло за это время? Мы так и не добрались до Ла-Тавы. — Нико говорит быстро, южный акцент тонкими прожилками проступает в названии островов, расползается на другие слова, как ядовитый сок таксаранума — жёлтых цветов, растущих только на юге.

Файра качает головой. Хмурится — нехорошо, болезненно, так, как хмурилась Сцинтилла в последние дни.

— Война не началась, если ты об этом. — Она отворачивается, разливает чай — тонкостенный керамический чайничек в её руках немного дрожит. Почти прозрачный настой пахнет весной и полевыми цветами — но для Нико почему-то угрозой, заставляющей кожу покрываться мурашками. — Мы даже восстановили торговые отношения пару лет назад. Специи, конечно, по конским ценам, но это лучше, чем ничего... Отдали им один из островов Ха-Листы, тот, который к ним ближе всех. Это успокоило Дэви.

Нико дёргает бровью, услышав имя халифа. Его отец был тучей, закрывающей солнце, для Сцинтиллы ещё когда на Ха-Листе только нашли золото.

Тот, старый, кровавый спор, который все-таки удалось разрешить, должна была закончить Файра. Взять Дэви, ненаследного тогда сына, в мужья — и править с ним.

Только вот Файра выбрала Астра, а Дэви ядом и кинжалом добыл себе трон.

И весь этот хрупкий, сложный, безумный мир повис на единственной нити из полотна Фаты.

Нико, сам опутанный её магией, прикрывает глаза.

Они выдержали. Справились. Извинились, а потом ещё, ещё, и ещё один раз.

У Фаты очень, очень, очень крепкие нити.

— А твои советники? Иадар?

Файра вдруг закатывает глаза — так по-детски, что хочется засмеяться; страх отпускает её сердце, а присутствие Нико наконец приносит уют.

— Так же невыносим, как и обычно, и не перестаёт напоминать мне о том, что я — источник всех проблем Империи и худшая правительница за тысячу лет.

Нико хмыкает.

— Только вот Империя гораздо моложе.

— Я так ему и ответила! — Она смеётся, солнечные блики пляшут по её коже, лучи путаются в волосах и тянутся к рукам. Нико чувствует, как склизкий узел в груди чуть ослабевает, позволяя вдохнуть. — Но ведь он прав, не так ли?

Смех гаснет. Нико пожимает плечами.

— Ты совершила ошибку. Ты подставила Империю под удар. Ты поссорилась с Ди-Рэвой и прочими южными халифатами. Ты отказалась от весьма выгодного брака и заменила принца опальным сыном Тэндарского герцога. Но худшей? Худшей я бы тебя не назвал. По крайней мере ты не убивала собственных братьев и не приводила лошадь в Совет.

Чай холодит губы и пахнет опасной, ядовитой весной.

Они сидят там, пока солнце взбирается все выше и выше, пока розовый рассвет и его золотистые всполохи не исчезают, сменяясь простым и прямым солнечным светом, пока не стихает пение жриц Солис и не начинает шуметь дворец — с каждой пиалой чая всё громче.

Когда пение раздаётся во второй раз, Аврора стучится в дверь.

***

Ранее утро она провела в храме. Мягкие голоса из-за стены убаюкивали её, запах ладана и розового масла утягивал всё глубже в молитву. Аврора стояла на коленях в маленькой часовне, вход в которую был разрешён только императорской семье, и плакала в дробящихся пятнах света. Встречала рассвет.

Ночь оставила её измученной и изорванной. Снилась тьма, беззвездная и безлунная, бесконечная и бессердечно пустая. Снилось, как из спины у неё растут два крыла: серебряное и золотое, как она парит в этой тьме, и пытается лететь, но крылья тянут её в разные стороны, и рвутся, и терзают её, а кровь всё течёт по спине, и крупные чёрные капли падают в пасть молчаливо наблюдающей тьмы.

Когда она была там, в часовне, под взглядом Солис, сон отступал. Тёплые руки неощутимо перебирали волосы, лоб хранил отпечаток поцелуя — и пусть Аврора не могла знать об этом, её сердце наполнялось силой и смелостью, и даже страх перед грядущим посвящением отползал куда-то на задворки души.

Сейчас же она тихо закрывает за собой дверь, скользит в комнату, как юркий язычок пламени, останавливается и разглядывает Нико с любопытством и узнаванием. Авроре было почти четыре, когда он уехал, и что-то с тех пор она помнит — но ещё точнее она знает, что это тот, кто качал её в детстве и тот, кто рассказывал ей старинные сказки, просто потому, что что-то внутри него звучит иначе, неправильно, чужеродно. Аврора испугалась бы, но даже эта инаковость была ей родной.