Тринадцатая нить

Ткач

Снег хрустел под щекой, как битое стекло. Анна не помнила, как упала. Только холод, проникающий сквозь пальто, и вой — не волчий, слишком гортанный, будто звери говорили на её родном языке.

Она приподняла голову, размазывая по лицу колючие снежинки. И замерла.

На склоне горы, за чёрными иглами елей, стояли они. Огромные, ростом с лошадь, серебряные волки. Их шерсть переливалась в лунном свете, как расплавленный металл, а глаза горели холодным голубым пламенем. Они не бежали. Они спускались — медленно, грациозно, будто знали, что жертва никуда не денется. Ветер доносил их дыхание — тёплое, звериное, с запахом прелой листвы и старой крови.

— Нет, нет, нет... — прошептала Анна, вскакивая.

Ноги проваливались в сугробы по колено. Она побежала, не разбирая дороги, только бы подальше от этих светящихся глаз. Снег слепил, лёгкие жгло холодом, в ушах стучала собственная кровь. Горный склон казался ровным, гладким, как белый лист бумаги, — оптическая иллюзия, самая коварная ловушка зимы.

Она сделала последний шаг — и земля ушла из-под ног.

Падение длилось вечность. Анна успела увидеть звёзды, перевернуться в воздухе и удариться спиной о что-то острое, корявое. Боль вспыхнула в пояснице, затем в затылке, затем — везде, огнём. Она скатилась по снежному насту, оставляя за собой тёмный след, и замерла у подножия небольшого обрыва, на дне оврага, заваленного сухим валежником.

Над ней нависла тишина. Только где-то сверху — тягучий, гортанный вой. Ближе. Гораздо ближе, чем минуту назад.

Анна попыталась встать.

Левая нога взорвалась болью, острой и мокрой. Она опустила взгляд и увидела, как снег под ней быстро окрашивается в алый. Сломана лодыжка, а может, и ребро — каждое дыхание отдавалось хрипом. Она вжалась спиной в замёрзшую землю, глядя вверх, на край обрыва, откуда свисали корни сосен, похожие на скрюченные пальцы.

И тогда над краем показалась голова.

Серебряный волк посмотрел на неё сверху вниз. Его пасть была приоткрыта, пар клубился из неё, а на клыках — застывшие тёмные разводы. Он не рычал. Он просто смотрел, словно оценивая, стоит ли спускаться за добычей или подождать, пока она сама замёрзнет.

Анна зажмурилась.

Она не услышала шагов. Только шорох — сухой, похожий на трение нитей друг о друга. А когда открыла глаза, над ней уже стоял он.

Высокий мужчина в тёмно-синем кафтане, расшитом серебряными нитями, которые шевелились на ветру, как живые змеи. Он стоял между ней и волком, и зверь вдруг опустил голову, прижал уши и попятился. Не зарычал. Не убежал. Просто... исчез, растворился в снежной крупе, будто его и не было.

Мужчина повернулся к Анне. Его лицо было прекрасным — точеные скулы, бледная кожа, тонкие губы. Но когда он наклонился, она увидела: в его глазах нет зрачков. Там — тончайшая сеть, паутина из светящихся волокон, переливающаяся золотом и синью.

— Ты порвала мою основу, — сказал он тихо, и голос его звучал как скрежет веретена. — Я чувствовал твой страх за сотню вёрст. Ты упала с обрыва, который не видела. Ты бежала от моих стражей. И теперь лежишь здесь, истекая кровью, в моём лесу.

Он опустился на корточки, и Анна почувствовала запах льняного масла и сухих трав. Его пальцы — длинные, в мелких порезах — коснулись её лица, стирая снег со щеки.

— Не трогай! — выдохнула она, пытаясь отползти, но нога не слушалась, и каждое движение отдавалось сухой, ноющей болью.

Он усмехнулся. В этой усмешке не было тепла — только любопытство хирурга, вскрывающего живое существо.

— Слишком поздно, — прошептал он. — Я уже вплел тебя в свой узор в ту секунду, когда ты переступила границу моего леса. Теперь ты видишь меня, а я вижу твои сны. Я слышал, как ты кричала во сне прошлой ночью, — когда ещё не знала, что я существую.

Он провёл пальцем по её лодыжке. Боль исчезла — не постепенно, а мгновенно, будто кто-то перерезал невидимую струну. Анна потрясённо смотрела, как синяк под кожей бледнеет, превращаясь в бледно-жёлтое пятно.

— Я могу залечить твои кости, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Могу отогнать волков. Могу дать тебе тёплый кров и еду. Но нить, что связала нас, уже не разорвать. Она тоньше волоса, крепче стали. Если ты умрёшь здесь, в снегу, я почувствую это как потерю собственной руки.

Он протянул ладонь — открытую, с затянутыми рубцами на подушечках пальцев.

— Позволишь помочь тебе встать? — спросил он с лёгкой, почти насмешливой улыбкой. — Или предпочтёшь лежать здесь и ждать, пока серебряные стражи вернутся за добычей?

Анна смотрела на его руку. На бледную кожу, на белые шрамы, на нити в глазах, которые пульсировали в такт её сердцебиению. Она знала, что должна отказаться. Что этот человек — опасен, что волки подчиняются ему, что он не человек вовсе.

Но холод проникал под пальто. Снег таял на её щеках, смешиваясь с кровью из ссадины на лбу. И она взяла его за руку — тёплую, сухую, с мозолями на пальцах, как у старой швеи.

Он поднял её легко, будто она ничего не весила. Придержал за талию, когда она покачнулась. И Анна вдруг поняла, что её нога больше не болит — совсем. Как будто он вынул боль, завернул её в невидимую ткань и спрятал в карман своего кафтана.

— Меня зовут Велеслав, — сказал он, всё ещё удерживая её за талию. — Хотя для тебя я просто Ткач. А ты... ты та, кто порвала основу. Та, кто упала с обрыва, не увидев его. Та, кто смотрит на меня без страха, хотя в твоих глазах — ужас.

Он наклонился к её уху, и его шёпот обжёг кожу:

— Ты особенная, девочка. Таких, как ты, я не встречал три сотни лет. Поэтому я не дам тебе умереть. Ты будешь жить. Будешь ткать со мной. Будешь моими глазами... пока я не решу, что делать с тобой дальше.

— Анна, — выпалила, перебивая его. Голос дрожал, но она заставила себя смотреть ему прямо в эти жуткие паучьи глаза. — Меня зовут Анна. Не «ты» и не «девочка». Анна. Я — человек, а не вещь для твоей мастерской.

Ткач замер.

Его пальцы на её талии чуть сжались — не больно, но ощутимо. Он медленно, очень медленно, склонил голову набок, рассматривая её так, будто она вдруг заговорила на неизвестном языке.