Тринадцатая с половиной

ГЛАВА 4. Битва бардов

Следующее утро началось не с будильника, а с того, что фрейлейн Хильдегарда вручила Лане не очередное чудовище из бархата и парчи, а… арфу. Небольшую, изящную, сделанную из светлого дерева и туго натянутых струн. Инструмент выглядел смертельно опасным в неумелых руках, обещая превратиться в орудие пытки для слуха и психики окружающих.

- Сегодня «Испытание Поэзии и Музыки», — объявила гардеробмейстерша с видом человека, который лично готовится хоронить не только надежды королевства, но и свои уши. — Вы должны воспеть доблесть предков правящей династии начиная с основателя, великого короля Бородара I, победителя Змея Безымянного. Желательно в эпическом стиле, с соблюдением всех канонов и классического размера «кровавый хорей». Никаких вольностей.

Лана взяла арфу так, будто это была бомба с тикающим таймером. Её музыкальный опыт ограничивался тремя годами музыкальной школы (флейта, позорно забытая после сдачи зачета), уверенным знанием текстов всех песен группы «Иванушки Интернешнл» и способностью напеть саундтрек из «Бригады».

- А можно прозой? — робко поинтересовалась она. — Или в формате презентации? С диаграммами подвигов? Я могу подготовить слайды… мысленно.

Ответом был ледяной взгляд, после которого Хильдегарда развернулась и удалилась, оставив Лану наедине с инструментом и надвигающейся катастрофой, пахнущей лаком и струнами.

Пару часов спустя Лана уже стояла на импровизированной сцене в тронном зале. Публика собралась та же: скучающая знать, претендентки, сияющие как новогодние ёлки, король с выражением человека, терпеливо ждущего конца рабочего дня, и принц Кевин, который на этот раз смотрел на неё с откровенным, живым любопытством, старательно пряча подступающую улыбку в ладони.

Испытание открыла герцогиня Изабелла. Она вышла в ослепительном платье цвета лунной пыли, усыпанном крошечными хрусталиками, села за огромную, почти в человеческий рост, золотую лиру и завела песнь. Голос у неё был сильный, выученный, оперный. Она пела о том, как Бородар I, «рожденный в буре, вскормленный волчицей», сразил Змея «мечом из закатной стали», а из зубов чудовища потом выросли Первые Горы. Музыка была сложной, пафосной и до невозможности заунывной.

Лана слушала и чувствовала, как её веки становятся тяжелыми. Это было похоже на трёхчасовой доклад самого занудного начальника на корпоративе. Публика, однако, одобрительно кивала, делая вид, что понимает все эти «хореи» и «ямбы».

Эльфийка Аэлинвиэль спела нежную, завораживающую балладу о том, как Бородар I разговаривал с древними дубами, и те шепотом листьев указали ему путь к логову Змея. Это было красиво, мелодично и так же затянуто, как сериал с десятью сезонами.

Подошла очередь Ланы. Она вышла на сцену, неуклюже споткнувшись о подол своего платья. Она поставила арфу на подставку и посмотрела на публику. На лицах читалось откровенное предвкушение провала, замешанное на злорадстве.

- Э-э-э… — начала она, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги, а ладони становятся ледяными и влажными. — Это… песнь о Бородаре. Та самая, да.

Она неуверенно дернула за самую толстую струну арфы. Раздался жалкий, дребезжащий звук, похожий на предсмертный хрип кошки. Кто-то из задних рядов сдержанно хихикнул. Лана покраснела до корней волос. Ей было до смерти страшно и неловко. И тут, как это часто бывает в критических ситуациях, в голову полезла нелепая, навязчивая, спасительная мысль. А точнее, строчка из старого шансона, который вечно орал её сосед за стеной, Иван Сергеевич, обычно в процессе приготовления пельменей.

Она закрыла глаза, представила себе этого Ивана Сергеевича с его магнитофоном «Весна-202», банкой солёных огурцов и уверенностью в голосе, и… пошла ва-банк. А что ей было терять?

Лана снова дернула струну, на этот раз резче, пытаясь поймать хоть какой-то, пусть убогий, ритм, и завыла не своим, надтреснутым голосом, с надрывом, достойным трактирного завсегдатая:

Как на поле брани, у реки туманной,

Встал Бородар наш, парень лихой!

А навстречу Змей, весь такой булатный,

И сказал: Ну, чё, ты мужик, давай-ка, постой!

В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Лицо короля Элдрика стало маской из чистого, неподдельного шока, будто ему только что сообщили о нашествии говорящих тараканов. Принц Кевин перестал дышать, а его глаза стали круглыми, как монеты.

Лана, не открывая глаз, решила, что отступать некуда, и продолжила, набрав в легкие побольше воздуха. Она перешла на хриплый речитатив, отбивая примитивный, но цепляющий ритм ладонью по корпусу арфы:

Эй, Бородар, царь-батюшка, не робей!

Движенье — жизнь, а у Змея затор!

Разок ударил — промахнулся, второй раз попал!

Трах-бабах! Посыпались искры из глаз!

Она открыла глаза на секунду. Зал замер в коллективном ступоре. Но Лана заметила кое-что интересное. Пажи и молодые солдаты, стоявшие у дверей и обычно сохранявшие каменное спокойствие, смотрели на неё с нарастающим восторгом. Один из гномов-послов, коренастый детина с бородой, заправленной за пояс, начал невольно притопывать своим грубым, подбитым гвоздями ботинком.

Это её вдохновило. Она закончила на высокой, срывающейся ноте, сделав такой форшлаг горлом, что оно запершило: