Тринадцатое колено

Глава 6: Шепоты в Лувре

1311 год. Париж.

Лувр погружался в ночь. По бесконечным, холодным коридорам гуляли сквозняки, гасили факелы в железных держателях, заставляя тени плясать на стенах, словно призраки задуманного предательства. В самой дальней, глухой башне, в кабинете без окон, освещенном лишь трепетным светом очага и нескольких толстых свечей, царила атмосфера, густая от секретности и холодной решимости.

Воздух был спертым, пахнущим дымом, воском и запахом возбужденного мужского пота. На массивном дубовом столе, заваленном не картами сражений, а свитками пергамента, сидели трое людей, чья воля должна была перевернуть христианский мир.

Филипп IV, король из мрамора, откинулся в своем кресле. Его прекрасное лицо было непроницаемой маской, но в синих глазах, отражавших языки пламени, горел тот самый холодный огонь, что видели лишь немногие. Гийом де Ногаре, его тень и клинок, нервно прохаживался по комнате, его смуглое лицо с хищными чертами было оживлено почти лихорадочной энергией. Ангерран де Мариньи, обычно спокойный и рассудительный, сидел, сжав в руках кубок с не тронутым вином, его взгляд был потуплен, черты напряжены.

— Он отказал, — тихо произнес Филипп, и его голос, ровный и безэмоциональный, резал тишину, как лезвие. — Не просто отказал. Он предложил мне идти к ростовщикам. Как последнему дворянину, промотавшему состояние.

— Их надменность не знает границ, государь, — выдохнул Ногаре, останавливаясь у стола. — Они забыли, что их привилегии дарованы им светскими правителями. Они живут в своем государстве, со своими законами, своей казной, своей армией. Они — раковая опухоль на теле Франции. И ее нужно вырезать.

— Вырезать — значит объявить войну, — мрачно заметил Мариньи, не поднимая глаз. — Войну не только им, но и папе, всей Церкви, половине знати Европы, которая у них в долгу. Это… авантюра.

— Это необходимость, — парировал Ногаре, ударяя кулаком по столу. Свечи вздрогнули. — Казна пуста! Мы в долгах как в шелках! А у них? — Он указал пальцем в сторону, где в воображении стоял неприступный Тампль. — У них золото течет рекой! Золото, которое должно служить короне! Золото, которое они нажили на наших нуждах! Они — еретики и предатели!

Филипп медленно перевел взгляд на своего легалиста.
— Еретики? — переспросил он, и в его голосе прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, нотка интереса.

Ногаре замер, поняв, что поймал нужную волну. Его глаза загорелись.
— Да, государь! Конечно! Разве может истинно верующий христианин быть столь жадным? Столь гордым? Столь… независимым от власти помазанника Божьего? Их богатство — доказательство их сговора с дьяволом! Их обряды — покрыты мраком. Ходят слухи… темные слухи.

— Слухи? — снова повторил Филипп, и на его губах появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку.

— Больше, чем слухи, государь! — Ногаре наклонился над столом, его голос стал шепотом, полным интимного, ядовитого ужаса. — Я вел… расследование. Нашел людей. Бывших братьев, изгнанных из Ордена. Они готовы свидетельствовать. Под присягой.

Мариньи с отвращением поднял на него глаза.
— Каких людей, Ногаре? Пьяниц? Сводников? Сломленных пытками? Твои «свидетели» будут разоблачены в первый же день!

— Мои свидетели будут говорить то, что от них потребуется, — холодно парировал Ногаре. — И их показаний будет достаточно для начала процесса. А уж дальше… — Он многозначительно умолк.

— Что дальше? — тихо спросил Филипп.

— Дальше — признания, государь. — Глаза Ногаре блестели в свете свечей. — Признания в том, что при вступлении в Орден они отрекались от Христа и плевали на крест. Что они поклонялись идолу — Бафомету, голове с тремя лицами. Что их магистры отпускали им грехи содомии и мужеложства. Что они поклонялись кошкам и заключали договор с дьяволом для обретения своих богатств.

В комнате повисло тяжелое молчание. Даже Мариньи, привыкший к цинизму двора, содрогнулся от чудовищности и гениальности этой лжи. Это было настолько чудовищно, настолько невероятно, что в это было почти невозможно не поверить — настолько это соответствовало народным суевериям и страху перед всем тайным и могущественным.

Филипп медленно кивнул. Его мозг, холодный и расчетливый, уже оценивал юридические и политические последствия.
— Папа… — произнес он. — Климент должен дать санкцию на расследование.

— Климент даст все, что мы прикажем, — уверенно сказал Ногаре. — Он наш пленник в Авиньоне. Он обязан вам своим престолом. Он боится вас. Достаточно намекнуть, что эти ереси угрожают всей Церкви, и что только вы, как ревностный защиник веры, можете спасти положение. Он издаст буллу. Postremo, может быть. Он даст нам карт-бланш.

Филипп повернулся к Мариньи.
— Ангерран? Твое молчание красноречиво.

Мариньи вздохнул. Он был финансистом, а не инквизитором. Он видел в Тампле не еретиков, а могущественный финансовый институт, крах которого может вызвать хаос. Но он также видел пустую казну и непоколебимую волю короля.
— Это опасно, государь. Если мы потерпим неудачу… последствия будут ужасны. Но… — он сглотнул, — …их богатства покроют все долги. Вдесятеро. Их земли перейдут короне. Их могущество будет сломлено. С точки зрения казны… это безупречно.

Решение было принято. Без лишних слов. Филипп поднялся. Его тень, огромная и уродливая, взметнулась на стену, затмив собой карту Франции.
— Хорошо, — сказал он. Его голос был тихим, но он заполнил собой всю комнату. — Гийом, собери свои… доказательства. Подготовь обвинения. Я хочу видеть их на своем столе через неделю. Ангерран, подсчитай все. Каждую монету, каждое имение, каждую кружку зерна, что принадлежит им во Франции.

Он подошел к камину и протянул руки к огню, но, казалось, не чувствовал его тепла.
— Действуйте в строжайшей тайне. Ни одного слова. Ни одного намека. Пусть они и дальше почивают на своих мешках с золотом. Их уверенность — наше главное оружие.

Ногаре склонился в низком, почтительном поклоне. В его глазах горел торжествующий огонь фанатика и прагматика одновременно. Мариньи лишь кивнул, его лицо было мрачным.