Тринадцатое колено

Глава 7: Исповедь отступника

Сентябрь 1307 года. Тюрьма Шатле, Париж.

Воздух в подземелье Шатле был не просто спертым и сырым. Он был густым, как бульон, сваренный из столетий страха, боли и отчаяния. Он впивался в одежду, въедался в кожу, лез в легкие тяжелыми, гнилостными запахами плесени, нечистот и страха. Сюда, в самое чрево парижской юстиции, не проникал ни один луч солнца. Единственным источником света здесь были чадящие факелы в железных кольцах, отбрасывающие прыгающие, уродливые тени на стены, испещренные прощальными надписями тех, кого уже не было в живых.

В одной из таких камер, более походившей на каменный мешок, чем на помещение для людей, сидел человек. Когда-то он был широкоплечим и статным, о чем говорили его кости, резко выпиравшие под серой, грязной кожей. Теперь же он сгорбился, обхватив колени руками, и мелко дрожал от холода и унижения. На нем висели лохмотья, в которых лишь угадывался некогда дорогой материал. Это был Эскиу де Флуаран, бывший рыцарь Ордена Храма.

Его карьера в Ордене оборвалась стремительно и позорно. Небольшая растрата из казны командорства, раскрытая ревизором. Не пытки и не героическое противостояние, а жалкая, мелкая кража. Позорное изгнание, белый плащ с алым крестом, сорванный с него при всем собрании. С тех пор он скитался по тавернам и ночлежкам, пропивая остатки былой гордости и с каждым днем все сильнее ненавидя тех, кто вышвырнул его из своего идеального, богатого мира.

Шагнув снаружи в его камеру, Гийом де Ногаре поморщился, но не от вони — он давно привык к запахам тюрем, — а от вида человеческого падения. Он был одет в темное, дорогое платье, и его чисто выбритое лицо, острый нос и живые глаза казались здесь пришельцами из иного, чистого мира.

— Эскиу де Флуаран? — его голос, тихий и четкий, гулко отозвался в каменных стенах.

Бывший тамплиер медленно поднял голову. Его глаза, запавшие и лихорадочно блестящие, с трудом сфокусировались на фигуре в дверях.
— Кто…? Убирайтесь. Мне нечего сказать следователям. Я все уже рассказал.

— Я не следователь, — Ногаре сделал несколько шагов вперед, стараясь не наступать на грязь. — Я — возможность. Возможность выйти отсюда. Возможность снова стать кем-то. Возможность отомстить.

При слове «отомстить» во взгляде де Флуарана мелькнула искра. Слабый, угасающий огонек ненависти.
— Отомстить? Им? — он хрипло рассмеялся. — Вы не знаете, кто они. Вы просто не знаете.

— Я знаю, что они отняли у тебя все, — мягко сказал Ногаре, присаживаясь на краешек единственной табуретки в камере. Его движения были плавными и уверенными, как у хищника, который знает, что добыча уже в капкане. — Честь. Достоинство. Будущее. Они осудили тебя за малую провинность, тогда как сами погрязли в грехах, перед которыми твоя проступок — детская шалость.

Де Флуаран смотрел на него с немым непониманием.
— Каких грехах?

Ногаре наклонился ближе. Его лицо осветилось снизу вверх светом факела, делая его похожим на демона, явившегося для заключения сделки.
— Я говорю об истинной причине твоего изгнания. Ты был слишком честен. Ты видел то, что не должен был видеть. Ты отказался участвовать в их мерзких ритуалах, и потому они оклеветали тебя, вышвырнули, чтобы ты молчал.

— Я… я не понимаю, — прошептал де Флуаран, но в его глазах уже читался не просто интерес, а жажда. Жажда поверить в то, что он не мелкий вор, а жертва, не изгой, а хранитель страшной тайны.

— Они отрекаются от Христа при вступлении в Орден, — заговорил Ногаре, и его слова падали, как капли яда, в сознание сломленного человека. — Плюют на крест. Целуются в губы в знак презрения к уставам. Поклоняются идолу — голове с тремя лицами, Бафомету. Предаются содомскому греху. Твои командиры, твои братья… они служат не Богу, а дьяволу. И их богатства — плата за их души.

Де Флуаран слушал, и его глаза постепенно расширялись от ужаса. Это было чудовищно. Невероятно. Но… разве их гордыня, их замкнутость, их таинственность не были тому подтверждением? Разве его, Эскиу, не выбросили за малейшую провинность, словно он был им не нужен? Да. Да! Это была не просто жадность. Это было нечто большее. Это было служение злу.

— Они… они… — он не мог вымолвить слова.

— Они еретики, — закончил за него Ногаре. — И ты можешь помочь Церкви и королю очистить мир от этой скверны. Ты можешь стать орудием Господа. Ты будешь не обвиняемым, а главным свидетелем. Ты будешь жить в достатке, под защитой короны. Твое прошлое будет забыто. Ты будешь героем.

Он выдержал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.
— Или же ты останешься здесь, гнить в этой яме, пока они, твои палачи, продолжают пировать в своих замках. Выбор за тобой.

Ногаре поднялся, словно собираясь уйти. Это был последний, мастерский штрих.

— Нет! — хрипло выкрикнул де Флуаран, хватая его за плащ. — Подождите! Я… я видел! Я помню!

Ногаре медленно обернулся, на его лице играла едва уловимая улыбка торжества.
— Что ты видел, брат?

И тогда хлынул поток. Сначала робкий, путаный, потом все более уверенный и подробный. Де Флуаран, ведомый наводящими вопросами Ногаре, описывал то, чего никогда не видел. Он «вспоминал» темные церемонии, кощунственные обряды, богохульные речи. Он давал имена, детали, места. Его собственная ненависть и желание мести смешивались с ядовитыми фантазиями инквизитора, рождая чудовищную, убедительную ложь. Он не просто соглашался — он вдохновлялся. Он становился творцом собственного мифа, в котором он был не жалким вором, а храбрым разоблачителем сатанинского заговора.

Ногаре слушал, кивая, иногда делая пометки на небольшом восковом табличке.
— Прекрасно, — произнес он, когда поток иссяк. — Король будет очень доволен твоей… искренностью.

Он повернулся к тюремщику, стоявшему в темноте коридора.
— Переведите этого человека в сухую камеру. Принесите ему чистую одежду, горячую пищу и вина. Он — важный свидетель короны.

Когда Ногаре поднимался по скользким каменным ступеням наверх, к свету, он держал в руках не просто показания. Он держал в руках ключ. Ключ, который отопрет двери Тампля для королевских стражников. Основание, юридический предлог, «достоверные» свидетельства, которые оправдают любое действие.