Тринадцатое колено

Глава 10: Допросы

Ноябрь 1307 года. Подземелья Тампля, Париж.

То, что всего несколько недель назад было оплотом силы и уверенности, теперь превратилось в ад на земле. Неприступные стены Тампля стали стенами тюрьмы, а его глубокие подвалы и казематы — мастерскими боли. Сюда, в сырые, пропахшие страхом и смертью камеры, свели тех, кто еще недавно был элитой христианского мира.

Воздух здесь был густым и тяжелым. Он впитывал в себя все звуки: приглушенные стоны за стенами, лязг железа, резкие, отрывистые команды палачей, монотонное бормотание доминиканских монахов-инквизиторов, читавших молитвы поверх человеческих страданий. Но больше всего здесь пахло болью. Она витала в воздухе — терпкая, металлическая отдающая железом и испорченным мясом.

Молодой рыцарь Жан де Пейро, тот самый, что когда-то с восхищением смотрел на Великого Магистра и мечтал о подвигах в Святой Земле, теперь сидел на холодном каменном полу своей одиночной камеры. Он сжимал в руках самодельный крестик, выточенный из щепки. Его белый плащ с алым крестом был сорван, а на теле остались синие и багровые пятна — подарок первого, «ознакомительного» допроса.

Он пытался молиться, но слова застревали в горле. Вместо образов святых перед ним вставали лица его товарищей, которых уводили и которые возвращались — или не возвращались — с пустыми, отсутствующими взглядами и искалеченными телами. Он слышал их крики. Они эхом стояли в ушах, сливаясь в один непрерывный стон агонии.

Дверь его камеры с скрежетом отворилась. Двое стражников в алых плащах, их лица бесстрастны.
— Де Пейро. С тобой беседовать будут.

Сердце его упало. Он знал, что значит «беседа». Его повели по коридору, вглубь подземелья. Чем дальше, тем гуще становился смрад, тем отчаяннее звучали голоса. Наконец, его втолкнули в комнату, освещенную жаровней, где пылали угли. В их багровом свете мелькали странные, ужасные инструменты: клещи, грузы, веревки, лежащие на столе, похожие на орудия какого-то адского ремесла.

За столом сидел Гийом де Ногаре. Он был одет не в сутану инквизитора, а в темное гражданское платье, что делало его еще более зловещим. Рядом с ним — доминиканец с пергаментом и пером.

— Брат Жан де Пейро, — начал Ногаре, его голос был ровным, деловым, словно он вел бухгалтерский отчет. — Мы хотим дать тебе возможность очистить душу от скверны. Признайся в своих преступлениях против веры, и милость короля будет безгранична.

— Я не совершал никаких преступлений, — выдохнул де Пейро, сжимая в кармане свой деревянный крестик. — Я верный сын Церкви.

Ногаре вздохнул, как взрослый, уставший от упрямства ребенка.
— Все вы так говорите. Пока не увидите… средства убеждения. — Он кивнул палачам.

Его схватили, сорвали с него рубаху и привязали к деревянной раме. Один из палачей, человек с пустым взглядом ремесленника, подошел к жаровне и достал длинные металлические клещи, концы которых раскалились докрасна.

— При вступлении в Орден, — монотонно начал Ногаре, — ты отрекался от Христа. Плевал на крест. Признайся.

— Нет! Это ложь!

Палач приблизил раскаленные клещи к его груди. Жан зажмурился, ожидая невыносимой боли. Но боль не последовала. Он открыл глаза. Клещи замерли в сантиметре от его кожи, от них исходил нестерпимый жар.

— Признайся, — повторил Ногаре. — Зачем терпеть боль за ложь? Они уже все рассказали. Де Моле, комтур Нормандии… все. Ты последний. Твоя верность — это глупость. Они уже сломлены.

Сердце де Пейро сжалось. Все? Даже Великий Магистр? Неужели они предали? Неужели его стойкость бессмысленна?

— Я… не могу сказать то, чего не было, — прошептал он, чувствуя, как его воля начинает таять под воздействием страха и жара.

Ногаре махнул рукой.

Боль была молниеносной и всепоглощающей. Раскаленный металл коснулся его плоти с шипением. Крик вырвался из его горла сам собой, животный, нечеловеческий. Запах горелого мяса ударил в ноздри.

— Ты поклонялся идолу! Голове с тремя лицами! Бафомету! — голос Ногаре оставался ледяным.

— Нет! А-а-а!

Второй ожог. На сей раз палач не отводил клещи. Боль пылала на его груди, проникая в самое нутро. Сознание поплыло. В ушах зазвенело.

— Признайся, и это прекратится. Ты будешь прощен. Ты будешь жить.

Слезы текли по лицу Жана, смешиваясь с потом. Он хотел быть сильным. Хотел сохранить веру и достоинство. Но эта боль… она стирала все. Она была единственной реальностью.

— Я… я… — он задыхался.

Ногаре подошел ближе, его лицо в багровом свете жаровни казалось лицом дьявола.
— Они уже все рассказали, — повторил он, и в его голосе прозвучала почти что ласковая, убеждающая нота. — Твоя верность — насмешка. Ты страдаешь за тех, кто уже предал тебя. Признайся. Получишь милость. Хлеб. Воду. Чистую солому. Перестань мучить себя.

Это была последняя капля. Не столько физическая боль, сколько страх одиночества, ужасная мысль, что он один остался верен призраку, который уже предали все остальные.

— Да… — выдавил он, его голос был хриплым, чужим. — Да, я… отрекался…

Ногаре удовлетворенно кивнул. Доминиканец заскрипел пером.

— И плевал на крест?

— И плевал… — рыдание вырвалось из груди де Пейро. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается, умирает. Его вера, его честь — все сгорало в огне этой ужасной комнаты.

— И поклонялся идолу?

— …поклонялся…

Он говорил то, что от него хотели слышать. Слова лились сами, подсказанные leading вопросами Ногаре. Он очернял себя, своих братьев, свой Орден. И с каждым словом боль отступала. Палач отошел. Его отвязали. Он рухнул на колени, рыдая от стыда и облегчения.

Ногаре взял со стола исписанный лист.
— Подпиши.

Дрожащей, почти не слушающейся рукой Жан де Пейро поставил свою подпись под ложью. Он стал соучастником уничтожения всего, что любил.

— Отведите его обратно, — распорядился Ногаре, уже глядя на следующую бумагу. — Следующего.

Де Пейро поволокли обратно в коридор. Он был сломлен. Он дал им то, что они хотели. Он предал. И в этом предательстве было столько же боли, сколько и в ожогах на его груди. Он понял, что настоящая пытка — не в боли, а в том, чтобы заставить человека отречься от самого себя. И он только что прошел через нее.