Тринадцатое колено

Проклятие Тамплиеров

Пролог: Май 1314 года. Лувр

Воздух в королевском кабинете был густым и неподвижным, словно в гробнице. Пылинки, поднятые с пергаментов, лениво танцевали в узких лучах солнца, пробивавшихся сквозь стрельчатые окна. Они падали на дубовый стол, заваленный не свитками с государственными делами, а инвентаризационные описи — бесконечными описями, где изящным почерком королевских писцов были выведены колонки цифр, наименований и сумм.

Золотые ливры… Серебряные марки… Дублоны… Слитки… Драгоценные камни… Заложенные земли… Конфискованные поместья…

Филипп IV, король Франции, сидел неподвижно, вглядываясь в эти цифры. Его длинные, белые пальцы медленно перебирали листы, изредка останавливаясь, чтобы отметить какую-то сумму на отдельном листе — своем личном подсчете. Его лицо, все еще прекрасное, но застывшее в маске вечной усталости, было бесстрастно. Казалось, он был целиком поглощен этой гигантской бухгалтерской работой.

Но это было не так.

За спиной, в тенях, за каждым его движением незримо присутствовали они. Призраки. Недавние, дымные, пахнущие жженым мясом и смолой.

«…Не пройдет и года, как я призову вас на Суд Божий!..»

Голос был тихим, хриплым, но он звучал в его сознании яснее, чем тиканье водяных часов в углу комнаты. Он слышал его скрип, его предсмертный хрип, его леденящую душу уверенность. Голос Жака де Моле.

Филипп резко отодвинул от себя пергамент и потянулся к кубку с разбавленным вином. Рука дрогнула, и несколько капель упали на стол, оставили темные кляксы на идеальных колонках цифр. Он сжал кубок так, что костяшки пальцев побелели.

««Глупости»», —сказал он себе строго. Слова умирающего старика. Ничего более.

Он заставил себя снова взглянуть на описи. Богатства Тампля были поистине баснословны. Они затмевали все, что он когда-либо видел. Доходы от конфискованных земель один должны были покрыть все долги короны на годы вперед. Его план сработал. Он был блестящий. Он победил. Он сокрушил государство в государстве, подчинил своей воле самых могущественных и независимых людей королевства. Он должен был чувствовать триумф. Ликование.

Но он чувствовал лишь пустоту. И холод.

Он одержал величайшую победу, но заплатил за нее чем-то неосязаемым, но жизненный. Народ, который всегда смотрел на него с благоговейным страхом, теперь смотрел с ужасом и сомнением. Тот самый народ, что аплодировал казням еретиков, молча расходился с костров тамплиеров. Он видел их глаза. В них читался не ужас перед ересью, а ужас перед ним.

«…Проклятие мое ляжет на ваш род!..»

Филипп резко встал, чтобы отогнать навязчивый голос. Он подошел к окну, выглянув в замковый двор. Жизнь шла своим чередом. Стража несла службу, слуги суетились. Все было, как всегда. Но что-то изменилось. Изменилось в самом воздухе, который он вдыхал.

И тогда это случилось.

Резкая, спазмирующая боль в виске. Неожиданная и ослепляющая. Мир перед глазами поплыл, замок на мгновение накренился. Он судорожно ухватился за каменный подоконник, чтобы не упасть. В ушах зазвенело, и в этом звоне снова пронеслось: «…Потомство твое, король, не будет царствовать!..»

Приступ длился всего несколько секунд. Боль отступила так же внезапно, как и пришла. Осталось лишь легкое головокружение и липкий, холодный пот на спине под дорогой рубахой.

Филипп выпрямился, оглядевшись. Никто не видел. Комната была пуста. Он медленно, стараясь, чтобы движения были плавными и уверенными, вернулся к своему столу и опустился в кресло. Сердце колотилось где-то в горле.

Усталость, — убеждал он себя, делая глубокий вдох. Слишком много работы. Напряжение последних месяцев. Не более того.

Он снова взял в руки пергамент. Цифры плясали перед глазами, не желая складываться в осмысленные суммы. Он видел не золотые ливры, а золотое пламя костра. Не вес драгоценных камней, а тяжесть цепей на запястьях Великого Магистра.

Он потянулся к серебряному колокольчику, чтобы позвать слугу за новым кубком вина. Но его рука снова замерла в воздухе.

«…Да поразит вас кара Господня!»

Филипп IV, Железный Король, повелитель Франции, самый могущественный человек христианского мира, сидел один в своей роскошной клетке, окруженный несметными богатствами, и впервые в жизни познавал вкус настоящего, животного, иррационального страха.

Он отшвырнул колокольчик. Ему не нужен был свидетель его слабости.

Он сглотнул комок в горле и снова уставился в описи, сжимая перо до хруста. Он будет работать. Он будет считать. Он будет править. Он докажет всем — и этому мертвому тамплиеру, и самому себе — что он сильнее. Сильнее боли, сильнее страха, сильнее любого проклятия.

Но семя было посажено. Глубоко в почву его непоколебимой уверенности упало крошечное, ядовитое зерно сомнения. И оно уже пускало корни. Тихий, неумолимый рост которого уже ничто не могло остановить.

За окном сгущались сумерки. Тени в кабинете стали длиннее и гуще. И в их глубине ему почудилось движение — легкое, едва уловимое, словно чей-то белый плащ мелькнул в темноте. Филипп резко обернулся.

В комнате никого не было. Лишь пляшущие тени от догорающих свечей.

Он медленно повернулся назад, к столу. Его рука потянулась не к перу, а к нательному кресту. И это было самое страшное признание, которое он мог сделать самому себе в тот вечер.