Тринадцатое колено

Глава 2: Тень Ананьи

Апрель 1314 года. Авиньон.

Воздух в папских покоях был тяжелым и сладковатым, пахнущим болезнью, дорогими благовониями, которые уже не могли его перебить, и страхом. Не страхом смерти — к ней Климент V, урожденный Бертран де Го, давно был готов. А страхом Суда. Того самого Суда, на который его призвал человек, сгоревший на его глазах если не по его прямому приказу, то с его молчаливого, трусливого согласия.

Он умирал долго и мучительно. Врачи разводили руками, шептались о «гнилой лихорадке», о «порче крови», о «божьей каре». Но сам папа знал диагноз. Это была расплата. Расплата за Ананьи. За молчание. За те семь лет, что он провел не на престоле Святого Петра в Риме, а в роскошной золотой клетке в Авиньоне, будучи марионеткой в руках французского короля.

Приступ кровавого поноса снова скрутил его, вырвав из забытья. Тело, уже почти бесплотное, сотрясали конвульсии. Слуги в ужасе метались вокруг, поднося тазы, меняя пропитанные потом и кровью простыни. В его воспаленном мозгу вспыхивали образы: холодные глаза Филиппа Красивого, ядовитая ухмылка Ногаре… и костер. Всегда костер. И голос, полный нечеловеческой силы, прорезавший шум толпы: «…Не пройдет и года, как я призову вас на Суд Божий!..»

Этот голос звучал теперь в его ушах громче, чем молитвы собравшихся у его ложа кардиналов.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti… — бормотал его исповедник, пытаясь совершить последние обряды.

Но Климент уже не слышал его. Он видел другое. Тень. Тень от давнего сентября в Ананьи. Тень человека в черном, ворвавшегося в его покои. Ногаре. Тот самый Ногаре, что теперь, он знал, был его главным обвинителем на небесном суде. Он продал свою душу, чтобы стать папой, и его покупателем стал не Бог, а король Франции. И теперь пришло время платить по счету.

«Папа Климент… рыцарь Гильом де Ногаре… король Филипп… призываю вас на Суд Божий в течение года!»

Год еще не истек. Но для него он истекал сейчас.

Он пытался что-то сказать — может быть покаяние, может быть проклятие в адрес своего благодетеля, короля. Но из его пересохших губ вырвался лишь хриплый, бессвязный стон. Вкус крови и желчи на языке был вкусом его предательства.

20 апреля 1314 года. Папа Римский Климент V скончался в страшных муках, так и не добравшись до Рима, так и не смыв с себя позора авиньонского пленения и соучастия в уничтожении Ордена Храма.

Весть достигла Парижа молниеносно. Курьеры из Авиньона мчались, сменяя лошадей, обгоняя даже скороходов. Они знали, какую новость везут.

Гийом де Ногаре получил ее в своем кабинете. Он разорвал печать, пробежал глазами по пергаменту — и замер. Его смуглое, всегда оживленное лицо стало маской. В глазах, обычно полных энергии и ядовитого ума, мелькнуло нечто редкое для него: суеверный ужас.

«…Скончался от кровавого поноса и горячки… преставился в муках…»

Слова расплывались перед глазами. Он видел не их, а лицо де Моле, искаженное не болью, а праведным гневом. Слышал его голос. «…Папа Климент… вас ждет скорая смерть!..»

Он скомкал донесение и швырнул его в камин. Но слова уже отпечатались в его мозгу. Проклятие сбылось. Первая его часть. С пугающей, буквальной точностью. Климент умер в ужасе и муках, как и предрек Магистр.

Ногаре подошел к столу и налил себе вина. Рука дрожала. Он был человеком закона, логики, интриги. Он не верил в проклятия. Он верил в силу, волю и разум. Но это… это было необъяснимо. Это било в самое подножье его уверенности. Если слова, умирающего на костре, имели такую силу… что это значило для него? Для короля?

Он был прагматиком до мозга костей. И теперь прагматизм подсказывал ему ужасную мысль: он потерял важнейшего союзника. Климент, несмотря на всю свою слабость, был папой. Его буллы легитимизировали процесс над тамплиерами. Его авторитет — вернее, авторитет его тиары — был щитом, прикрывавшим все их действия от обвинений в чистом произволе.

Теперь этого щита не стало. Новый папа, кто бы он ни был, не будет обязан Филиппу ничем. Более того, чтобы утвердить свой авторитет, он может захотеть дистанцироваться от решений своего скомпрометированного предшественника. Церковь может начать роптать. Процесс над тамплиерами может быть пересмотрен. А это значит, что все их дело, вся их «победа», может превратиться в гигантское, чудовищное преступление без оправдания.

Он вышел из-за стола и начал метаться по кабинету. Мысли неслись вихрем. Нужно было действовать. Влиять на конклав. Искать нового кандидата, которого можно будет контролировать. Тратить деньги, обещать бенефиции…

Но сквозь суету политических расчетов пробивался ледяной червь сомнения. Он смотрел на портрет короля, висевший на стене. Непоколебимого, железного Филиппа. И впервые задавался вопросом: а не перешли ли они ту грань, за которой заканчивается политика и начинается нечто иное? Нечто темное и неумолимое, против чего бессильны все интриги мира?

В Авиньоне и Риме новость о смерти Климента V вызвала не скорбь, а вздох облегчения и злорадное шептание. Кардиналы, собравшиеся на конклав, открыто называли его кончину «карой Господней» за потворство французскому королю и разгром Ордена. Имя Ногаре, главного «охотника на тамплиеров», произносилось с ненавистью и страхом. Он стал одиозной фигурой, палачом, которого новая курия хотела бы поскорее забыть.

Тень от костра на острове Сен-Луи растянулась, накрыв собой сначала папский дворец в Авиньоне, а теперь дотянулась и до кабинета в Лувре. Проклятие начало сбываться. И Гийом де Ногаре, архитектор великой победы, впервые почувствовал себя не творцом, а пешкой в игре сил, которые не мог ни понять, ни контролировать. Его уверенность дала первую трещину. И из этой трещины на него смотрел не кто иной, как призрак Великого Магистра.