Тринадцатое колено

Глава 3: Охота на советника

Осень 1314 года. Лувр, Париж.

Великая победа, как гнилой плод, начала источать дурной запах. Богатства Тампля, на которые возлагали такие надежды, таяли в руках, как весенний снег, не решая проблем, а лишь усугубляя их. И в королевском окружении, где еще недавно царила сплоченность перед лицом общего врага, теперь зрели зависть и злоба. Нужен был козел отпущения. И взоры недовольных обратились на самого могущественного человека при дворе после короля — Ангеррана де Мариньи.

Его ненавидели. Ненавидели страстно и искренне. Старая знать — за его низкое происхождение и головокружительный взлет. Новая знать — за то, что он, будучи выскочкой как они, затмевал их всех своим влиянием на короля. Все — за его несметное, как всем казалось, богатство, нажитое, по общему убеждению, на откатах с конфискованных сокровищ Тампля. Он был тем, кто считал деньги, а значит, именно он и должен был быть виновен в том, что эти деньги бесследно исчезали.

Заговор созрел в недрах семьи самого короля. Во главе его встал Карл Валуа, могущественный дядя Филиппа, человек с непомерными амбициями и обидой на племянника, который не делился властью. К нему примкнули графы и бароны, обобранные налогами, искавшие виноватого. Их оружием была не шпага, а шепот. Ядовитый, цепкий, неумолимый.

Они ловили короля после совета, в коридорах Лувра, на охоте.
— Ваше величество, не кажется ли вам странным, что мессир де Мариньи так отстроил свой замок в Энгранвиле? — томно спросил Карл Валуа, поправляя перстень. — Говорят, там мрамор из Италии и витражи дороже, чем в Сент-Шапель. Удивительно, на какие средства…

— Государь, — вторил ему граф де Сен-Поль, — мой управляющий видел, как обозы с добром из командорства в Нормандии шли не в парижскую казну, а в поместья мессира де Мариньи. Конечно, может, это просто слухи…

— Слухи? — подхватывал третий. — А почему тогда его люди скупают долговые расписки знати? Он сколачивает состояние на наших бедах! Он наживается на горе короны!

Филипп слушал молча. Его знаменитая ледяная маска не дрогнула ни разу. Но внутри него, уже отравленного ядом собственного подозрения и страха перед проклятием, эти слова падали на благодатную почву. Его здоровье ухудшалось, приступы слабости и головной боли учащались. Он становился все более параноидальным, видя измену и козни везде.

И Мариньи был идеальной мишенью. Он был слишком могущественен. Слишком богат. Слишком много знал. Он был живым напоминанием о тех днях, когда король был всесилен, а теперь эта всесильность дала трещину. Удобнее всего было винить в этом не незримое проклятие, а конкретного человека.

Мариньи чувствовал сгущающуюся вокруг него атмосферу. Он видел замолкавшие при его появлении разговоры, улыбки, застывавшие на лицах придворных, враждебные взгляды. Он пытался говорить с королем, докладывать о реальном положении дел, о воровстве управляющих, о неэффективности новых налогов.

Но Филипп смотрел на него своими остекленевшими глазами и отвечал коротко:
— Разберись. Ты у меня за это отвечаешь.

Однажды вечером, проходя по галерее, Мариньи стал свидетелем сцены. Его главный клеврет, казначей Жан де Лонгей, с ожесточением спорил с кем-то из людей Карла Валуа.
— Это ложь! Гнусная клевета! — горячился де Лонгей.

— А кто же тогда? — усмехнулся оппонент. — Не король же растратил деньги Тампля? Может, сам Ногаре? Или может быть ангелы унесли их на небо?

На следующее утро Жана де Лонгея нашли в его покоях с перерезанным горлом. Официальная версия — самоубийство. Но все понимали: это предупреждение. Первая кровь, пролитая в этой тихой охоте.

Мариньи понял, что его загоняют в угол. Он попытался обратиться к последнему союзнику — Ногаре. Но легалист, сам напуганный смертью папы и видя, куда дует ветер, холодно отказал ему.
— Я занимаюсь делами Церкви, мессир, — сказал он, избегая взгляда. — Ваши финансовые вопросы не в моей компетенции.

Это был приговор. Он остался один. Один против могущественной клики, подогреваемой завистью и страхом, и против собственного господина, который уже мысленно предал его.

Кульминация наступила на заседании королевского совета. Карл Валуа, с торжествующим видом, предъявил «неопровержимые» доказательства: поддельные расписки, показания подкупленных свидетелей, которые клялись, что видели, как Мариньи присваивал себе королевское золото.

Мариньи вскочил, его лицо побагровело от возмущения.
— Это ложь! Ваше величество, умоляю вас, взгляните правде в глаза! Эти люди хотят моей головы, потому что я верно служу вам и Франции! Они хотят растащить то, что осталось от казны!

Все замерли, глядя на короля. Филипп сидел неподвижно, его пальцы медленно барабанили по ручке кресла. Он смотрел не на Мариньи, а куда-то в пространство перед собой. В его взгляде не было ни гнева, ни доверия. Лишь холодная, отстраненная усталость.

— Мессир де Мариньи, — наконец произнес он, и его голос прозвучал глухо, безжизненно. — Ты обвинен в предательстве и казнокрадстве. Твои дела будут тщательно изучены. А пока… — он махнул рукой страже, — …отведите его под арест. Пусть ответит перед судом.

В комнате повисла гробовая тишина. Мариньи стоял, не в силах поверить в услышанное. Это была не благодарность за годы верной службы. Это было предательство. Холодное, расчетливое, жестокое.

Стража взяла его под руки. Он не сопротивлялся. Его взгляд был прикован к королю, который так и не посмотрел на него. В этот миг Ангерран де Мариньи понял все. Он был не жертвой заговора. Он был жертвой собственного успеха. И жертвой проклятия, которое требовало все новых и новых жертв. Охота завершилась. Зверь был пойман.