Тринадцатое колено

Глава 4: Падение фаворита

Апрель 1315 года. Париж.

Зима не желала отступать. Холодный ветер гулял по залам Лувра, задувая в щели и заставляя придворных кутаться в плащи даже у каминов. Но это была не только стужа природы. Это был ледяной холод опалы, исходивший от самого трона. И он сконцентрировался вокруг одной фигуры — Ангеррана де Мариньи.

Его арест стал формальностью, кульминацией долгой охоты. Его взяли в его же кабинете, среди тех самых описей и счетных книг, которые были свидетельством его верной службы. Он не сопротивлялся. Он лишь с горькой усмешкой наблюдал, как королевские стражники сгребают в мешки документы, которые должны были послужить не доказательством его вины, а материалом для фабрикации обвинения.

Суд был скорым и неправедным. Его устроили в том же самом зале, где когда-то заседал совет, планируя разгром Тампля. Теперь же здесь судили одного из его архитекторов. Ирония была горькой и очевидной для всех.

Обвинения были чудовищны и нелепы. В казнокрадстве — и это тому, кто годами латал дыры в королевском бюджете. В предательстве — и это тому, чья преданность королю не вызывала сомнений. И, наконец, в колдовстве. Шептались, что именно с помощью дьявольских чар он так возвысился, так околдовал короля и так неуловимо воровал золото Тампля прямо у всех из-под носа.

Свидетели, подкупленные Карлом Валуа и его кликой, один за другим выходили к судьям. Бывшие управляющие, мелкие чиновники, обиженные дворяне — все они клялись, что видели, слышали, подозревали. Их показания были путаными и противоречивыми, но их было много. Шквал лжи.

Мариньи стоял на своем месте, прямой и холодный. Он не оправдывался. Он лишь смотрел на своих обвинителей с таким презрением, что те отводили глаза. Его взгляд искал лишь одного человека — короля.

Но Филипп IV на суде не появился. Он находился в своих покоях, ссылаясь на болезнь. Он отстранился. Он позволил механизму, который когда-то запустил сам, работать без его прямого участия. Это было хуже, чем открытое обвинение. Это было молчаливое, трусливое согласие. Он отдавал своего самого верного пса на растерзание стае голодных шакалов, чтобы они насытились и оставили в покое его самого.

Приговор был предрешен. Виновен. По всем пунктам.

Казнь назначили на 30 апреля. Виселицу воздвигли на Монфоконе, на том самом месте, где казнили самых отъявленных преступников. Последнее унижение для человека, который еще недавно был вторым лицом в государстве.

Утро было серым и промозглым. Народу собралось множество. Люди жаждали зрелища. Падение великого фаворита — это даже увлекательнее, чем казнь какого-то тамплиера. Здесь была смесь ненависти к всесильному выскочке и тайного злорадства: «Вот что бывает, когда поднимаешься слишком высоко».

Мариньи поднялся на эшафот в простой холщовой рубахе. Его лицо было бледным, но спокойным. Он посмотрел на собравшуюся толпу, на мрачные башни Парижа, на виселицу. В его взгляде не было страха. Была лишь бесконечная усталость и горечь предательства.

Он отказался от исповеди. Ему не в чем было каяться перед Богом. Его грехи были грехами власти, и он был готов ответить за них. Но не за ту ложь, которую на него возвели.

Палач накинул ему на шею петлю.

В последний миг Мариньи поднял голову и его голос, чистый и ясный, прозвучал над замершей площадью:

— Я умираю невиновным! Я служил королю верой и правдой! И моя смерть не насытит вас! Пусть моя кровь падет на голову того, кто позволил этому случиться!

Это не было проклятием. Это было констатацией. Констатацией беспринципности и жестокости, которые теперь правили бал.

Палач выбил опору из-под его ног.

Тело Ангеррана де Мариньи, финансиста, администратора, человека, спасшего королевскую казну не раз, задергалось в предсмертных судорогах на веревке.

В толпе наступила зловещая тишина. Даже самые ярые ненавистники не радовались. Они чувствовали, что только что свершилось не правосудие, а нечто иное. Нечто грязное и неправильное. Казнь Мариньи шокировала даже тех, кто его ненавидел. Это был акт не силы, а слабости. Акт отчаяния больного короля, скармливающего своих самых верных слуг толпе, чтобы отвести удар от себя.

Весть о казни облетела Францию со скоростью лесного пожара. В замках знати перешептывались: «Если он казнил Мариньи, то никто из нас не может чувствовать себя в безопасности». В народе говорили: «Он сожрал своих детей».

Для тех же, кто помнил проклятие де Моле, все было ясно. Это была первая кровь. Первая жертва среди главных палачей Тампля. Ногаре был следующим. А за ним… за ним должен был последовать и сам король.

Тень от виселицы на Монфоконе легла на весь Париж. И падала она прямо на окна королевских покоев в Лувре, где Филипп IV, Железный Король, впервые остался совсем один. Без своего лучшего советника. Без своего финансового гения. Один на один с пустой казной, враждебным окружением и призраком собственного предательства.