Тринадцатое колено

Глава 5: Король-призрак

Лето 1315 года. Лувр, Париж.

Лувр погружался в молчание. Не то благоговейное молчание, что царит вокруг могущественного властителя, а тишину больничных покоев, где каждый звук кажется грубым и неуместным. Она исходила из королевских апартаментов и, как зараза, расползалась по всем коридорам и залам. Придворные говорили шепотом, слуги ступали на цыпочках. Сам дворец, казалось, затаил дыхание в ожидании.

В своей опочивальне, в полумраке, затянутый тяжелыми балдахинами кровати, угасал Филипп IV. Его знаменитая красота, холодная и отточенная, расплылась, как воск от жара. Кожа, всегда бледная, теперь отдавала мертвенной желтизной, плотно обтянув выдающиеся скулы. Но самое страшное были глаза. Ясные, ледяные синие озера помутнели, утонули в темных кругах и смотрели на мир с выражением невыразимой усталости и постоянной, немой боли.

Врачи, и свои и выписанные из Италии и Испании, лишь разводили руками. Они бормотали о «порче внутренних влаг», о «дурной крови», о «гнилой лихорадке». Они пускали кровь, ставили пиявки, готовили зелья из раздавленного жемчуга и изумрудов. Но король слабел с каждым днем. Приступы были страшными: внезапная, кинжальная боль в животе, заставлявшая его сгибаться пополам; головокружения, когда мир уплывал из-под ног; ночные кошмары, от которых он просыпался с криком, весь в холодном поту, взывая к стражникам, что ему чудились белые плащи в тенях.

Он стал пленником своих покоев и своего недуга. Управление страной замерло. Документы ждали его подписи неделями. Просители тщетно обивали пороги. Францией правила не воля короля, а инерция страха перед его именем. Но страх этот постепенно иссякал, уступая место новым чувствам — пренебрежению и жалости. «Король-призрак» — так уже называли его за спиной.

И по мере того, как слабело его тело, крепчала его жестокость. Боль и страх вытравили из него последние остатки рассудка и милосердия. Его приказы, которые он отдавал, силясь подняться с постели, были отчаянными и безумными. Он требовал новых налогов, уже не видя и не понимая, что у людей брать нечего. Он приказывал арестовывать тех, на кого указывали его параноидальные видения — мнимых заговорщиков и отравителей.

Но самым отчаянным и разрушительным стал его последний финансовый указ. Золото Тампля растворилось, как мираж. Казна, которую Мариньи тщетно пытался наполнить, была пуста. И тогда Филипп, в приступе ярости и слабости, решил сделать то, против чего всегда боролся его верный министр.

Он приказал начать порчу монеты.

В королевских монетных дворах закипела адская работа. К серебряным деньгам стали подмешивать дешевые металлы. Из одной полновесной монеты чеканили две, а то и три — легковесные, тусклые, никому не нужные. Номинально их стоимость оставалась прежней, но, по сути, это была фальшивка, санкционированная королем.

Одновременно были объявлены принудительные займы. Королевские чиновники под охраной стражников врывались в дома богатых горожан, купцов, даже монастырей и требовали «одолжить» короне деньги. Никто не сомневался, что эти «займы» никогда не будут возвращены.

Последствия были катастрофическими и мгновенными.

На парижских рынках начался хаос. Торговцы отказывались принимать новые, легкие монеты. Цены на хлеб, вино, ткани взлетели до небес. Крики, драки, погромы стали обычным делом. Доверие к королевской монете, которую Филипп так долго и тщательно выстраивал, рухнуло в одночасье. Росли очереди за хлебом, а вместе с ними — и ропот. Уже не ропот страха, а ропот голодного, обманутого народа.

— Он обещал нам золотые горы! — кричали на площадях. — А дал фальшивые деньги! Он сжег банкиров и сам стал фальшивомонетчиком!

Финансовая система, которую тамплиеры отлаживали десятилетиями, была окончательно добита. Их крах потянул за собой крах всей экономики королевства. То, что должно было стать спасением, обернулось финансовым апокалипсисом.

Лежа в своей постели, Филипп слышал отдаленный гул недовольства, долетавший с улиц Парижа. Он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Но он уже был слишком слаб, чтобы что-либо предпринять. Он мог лишь издавать все более безумные указы, которые его слуги уже боялись исполнять.

Он стал призраком не только для своего народа, но и для самого себя. От великого «Железного короля» осталась лишь больная, изможденная оболочка, терзаемая болью, страхом и тенью того самого проклятия, которое он так легкомысленно отверг. Его могущество обратилось в прах, и этот прах он теперь заставлял есть свой собственный народ.