Тринадцатое колено

Глава 8: Охочий зверь

Ноябрь 1314 года. Лес Фонтенбло.

Последняя осень Филиппа Красивого была столь же холодной и бесплодной, как и его правление. Лес Фонтенбло, обычно радовавший его душу страстного охотника, встретил его голыми, скрюченными ветвями, будто предостерегая. Но король, чувствуя, как силы покидают его с каждым днем, жаждал не добычи, а одного последнего напоминания о той власти, что когда-то была ему подвластна. Власти над зверем, над природой, над людьми.

Он ехал верхом, закутанный в дорогой, но не гревший мех, прямой и негнущийся, как и всегда. Но внутри этот железный стержень был изъеден ржавчиной болезни и страха. Его лицо, подернутое мертвенной бледностью, было маской, за которой скрывалась невыносимая боль. Приступы становились все чаще, но он подавлял их силой воли, не позволяя никому — даже себе — увидеть слабость.

Охота началась вяло. Псы лениво рыскали по кустам, придворные, зябко ежась, перешептывались, бросая на короля тревожные взгляды. Казалось, сама природа затаилась в ожидании.

И тогда подняли зверя. Это был не гордый олень или могучий кабан, а старый, тощий волк, затравленный и злой. Он выскочил из чащи, метнулся между лошадей, вызывая переполох. Для Филиппа это было знаком. Последний вызов. Последний враг, которого нужно сокрушить.

— За ним! — его голос, некогда звучный и властный, прозвучал хрипло и сдавленно.

Он вонзил шпоры в бока лошади и рванулся вперед, оставив свиту позади. Это был безумный порыв, попытка убежать — от боли, от страха, от тени виселицы Мариньи и призрака де Моле. Он мчался сквозь голый лес, не разбирая дороги, преследуя ускользающую тень волка, которая смешивалась с тенями в его сознании.

Внезапно лошадь, почуяв неладное, споткнулась о корень. Филипп, ослабленный и потерявший концентрацию, не удержался в седле. Он тяжело рухнул на мерзлую землю.

Придворные, нагнав его, увидели не поверженного короля, а нечто худшее. Филипп лежал, скрючившись от дикой, кинжальной боли в животе, которая на этот раз не отступала. Его тело сотрясали конвульсии. Из его горла вырывались нечленораздельные хрипы. Величественная маска спала, обнажив искаженное гримасой страдания лицо смертельно больного человека.

Его подняли, поволокли к повозке. Охоту прекратили. Возвращение в Париж было похоже на похоронную процессию. Короля, которого еще утром видели грозным и непреклонным, теперь везли умирающим. Шепот, который он так ненавидел, пополз уже здесь, среди его свиты: «Проклятие… Проклятие тамплиеров настигло его…»

Его доставили в Лувр. Врачи были бессильны. Они лишь разводили руками, глядя на агонию своего повелителя. Считалось, что причиной смерти стал обширный инсульт. Но для всех, кто видел его мучения, это была кара. Медленная, мучительная кара.

29 ноября 1314 года Филипп IV Красивый, Король-Железо, скончался в своих покоях. Его кончина не была героической. Не было предсмертных наставлений наследнику, не было благородного принятия судьбы. Была лишь жестокая, унизительная агония на глазах у придворных, которые уже мысленно делили его наследие.

Весть о смерти короля облетела Францию быстрее, чем скаковая лошадь. И повсюду ее встречали не столько скорбью, сколько леденящим душу ужасом и зловещим удовлетворением. В тавернах, на рынках, в замках перешептывались одно и то же:
— Слышал? Король мертв.
— Как умер?
— В муках. Говорят, кричал, как…
— …как на костре. Проклятие Тамплиеров. Оно сбылось. Магистр сдержал слово.

Он не просто умер. Он был сокрушен. Не в бою, не от руки врага, а невидимой силой, против которой оказались бессильны все его армии, все его золото, вся его железная воля. Его смерть стала окончательным и бесповоротным доказательством того, что есть в мире силы, выше королевских. Силы, которые карают за предательство и нарушение клятв.

«Железный король» ушел в историю, но не как великий правитель, а как мрачная фигура, отмеченная печатью ужаса и божественного гнева. Он оставил после себя разоренную казну, расколотую знать, опозоренную династию и народ, живущий в страхе перед свершившимся пророчеством.

Охота была окончена. Охотник стал добычей. А проклятие, произнесенное на задымленном острове, принялось за новых жертв.