Тринадцатое колено

Глава 12: Последняя надежда

9 января 1317 года. Реймсский собор.

Коронация Филиппа V Длинного была лишена всякой торжественности. Она напоминала не праздник, а срочную, необходимую процедуру. Собор был полон, но не благоговейной тишиной, а напряженным, колючим молчанием. Взгляды, устремленные на нового короля, были не преданными, а оценивающими, полными сомнения и затаенного страха. Каждый присутствующий помнил о пятидневном младенце-короле в гробу и о шепотах, которые за этим последовали.

Когда тяжелая корона Карла Великого коснулась его головы, Филипп V не выпрямился с гордым видом. Он лишь чуть заметно вздрогнул, словно от прикосновения раскаленного металла. Его прозвище «Длинный» совершенно описывало его худощавую, несколько нескладную фигуру. Его лицо, интеллигентное и резкое, было бледным и осунувшимся. Он выглядел не как могущественный властитель, а как ученый монах, взваливший на себя непосильную ношу.

Но внутри этого тщедушного тела скрывался умный, аналитический и решительный дух. Филипп V был полной противоположностью своему сварливому брату. Он видел хаос, в который погрузилось королевство, и был полон решимости его остановить. Он стал королем при сомнительных обстоятельствах, и теперь ему было нужно доказать всем — и себе самому — что он не просто узурпатор, а спаситель династии.

Он начал с реформ. Энергичных, продуманных, направленных на укрепление королевской власти и наведение порядка.

• Финансы: Он попытался остановить финансовый хаос, введя единую королевскую монету на всей территории Франции, положив конец произволу феодалов в этом вопросе.
• Администрация: Он реорганизовал королевский совет, оттеснив от власти самых одиозных интриганов и приблизив компетентных чиновников.
• Законность: Он объездил страну, верша правосудие и пытаясь восстановить авторитет короны, подорванный при его брате.

Первое время казалось, что ему это удается. Бароны, напуганные его решимостью и юридической подкованностью, немного притихли. Народ, уставший от анархии, с надеждой смотрел на нового, активного короля. Казалось, последний сын Филиппа Красивого, самый способный из них, станет той самой «последней надеждой», что спасет династию от краха.

Но очень скоро стало ясно, что его силы недостаточны. Проклятие, если это было оно, действовало тоньше и изощреннее, чем просто внезапная смерть. Оно подтачивало саму почву, на которой он пытался строить.

Его финансовые реформы натыкались на стену саботажа местных правителей и пустоту казны. Его попытки укрепить законность разбивались о вековые привилегии знати, которую он не мог сломить силой, как его отец. Каждая его инициатива, сколь бы разумна она ни была, встречала сопротивление, равнодушие или открытую враждебность. Он был умным правителем в стране, которая больше не хотела, а может, и не могла, быть управляемой.

А потом его настигло личное горе. Его вторая дочь, маленькая принцесса, заболела. Врачи были бессильны. Девочка угасла за несколько дней, словно свеча на сквозняке.

Для Филиппа V, человека глубоко семейного и привязанного к детям, это стал страшный удар. Но для двора и для народа это стало еще одним «знамением». Шепоты, едва затихшие было, возобновились с новой силой.

— Видите? Проклятие не дремлет.
— Оно забрало младенца-короля, теперь забирает и принцесс.
— Оно не остановится, пока не унесет всех. Пока не пресечется весь род.

Филипп V сидел в своем кабинете, окруженный свитками с неудавшимися реформами, и смотрел в окно. Он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он был свидетелем того, как его династия тает на глазах. Сначала отец, затем брат, затем племянник-младенец, теперь его собственная дочь… Он пытался бороться с невидимым врагом законами, указами, реформами. Но этот враг бил в самое сердце, отнимая самых близких, подрывая саму волю к сопротивлению.

Он больше не был «последней надеждой». Он был последним, кто еще пытался заткнуть пальцем трещину в дамбе, которая вот-вот должна была рухнуть. Его ум, его образование, его добрая воля — все это оказалось бесполезным против холодной, безжалостной логики рока, что висела над его домом.

Корона на его голове больше не жгла его. Она леденила, как предчувствие скорого конца. Он правил, но уже не верил в успех. Он лишь ждал, когда очередь рока дойдет и до него. И в тишине своих покоев он, умнейший человек своего времени, возможно, впервые в жизни задавался не юридическим, а философским вопросом: можно ли спасти то, что сами боги, кажется, осудили на гибель?