Тринадцатое колено

Глава 4: Пираты в Ла-Манше

1336-1337 гг. Пролив Ла-Манш, Лондон, Париж.

Ла-Манш, эта узкая полоска беспокойной воды, всегда был больше, чем просто проливом. Он был барьером и мостом, жизненной артерией и полем боя. И теперь, когда дипломатические страсти накалились до предела, его серые, штормовые воды стали ареной для тихой, подлой войны, где не было знамен и гербов, только жажда наживы и политическая целесообразность.

Для Англии Ла-Манш был дорогой жизни. По нему из Фландрии везли тонкую шерсть для суконщиков Нориджа и Линна. По нему из Гаскони текли реки вина в Саутгемптон и Лондон. По нему из Испании и Италии доставлялись специи, шелка и деньги — много денег. Английское благополучие зиждилось на свободе торговли.

Филипп VI, все еще кипящий от унизительного провала своей шотландской авантюры, искал способ насолить Эдуарду, не объявляя открытой войны. И его взгляд упал на морские карты. Прямое столкновение армий было рискованно. Но удушить врага экономически… это было изящно и эффективно.

Указ из Парижа был составлен в туманных выражениях, но смысл его был ясен всем капитанам, готовым слушать: «Всякое судно, идущее во враждебные порты Англии или Фландрии, является законной добычей». К этому указу прилагались кошельки с золотыми экю.

Игра началась.

Из нормандских и бретонских портов — из Арфлёра, Дьеппа, Сен-Мало — одна за другой стали выходить не рыцарские эскадры, а стаи низкобортных, юрких кораблей. Это были не военные суда, но и не простые разбойники. Это были каперы, пираты на службе короны. Их капитаны, жестокие и алчные авантюристы, получили каперские грамоты — официальные разрешения грабить врагов короля, делясь с казной частью добычи.

Вскоре Ла-Манш превратился в ад для английских и фламандских купцов. Ни один парус на горизонте не мог быть другом. Из тумана внезапно появлялись быстрые суда под нейтральными флагами, которые в последний момент поднимали лилии Франции. Следовала короткая, яростная абордажная схватка. Команды, оказавшие сопротивление, вырезались без жалости. Грузы — шерсть, вино, ткани — конфисковывались и уплывали во французские порты, чтобы быть проданными с молотка. Корабли либо топились, либо пополняли собой флотилии каперов.

В Лондоне, в гильдейских залах и в королевском совете, поднялся вопль ярости и отчаяния. Богатейшие купцы королевства, чье состояние было вложено в грузы на дне пролива, требовали от короля защиты.
— Они грабят нас под носом у всего мира! — кричал на приеме у Эдуарда седой, трясущийся от гнева купец из «Компании Стапеля». — Мои два корабля с бордоским вином… все пропало! Команду перевешали на реях!
— Это не пираты, ваше величество, — вторил ему другой, — это война! Война, которую Франция уже начала!

Эдуард III слушал эти жалобы с лицом, окаменевшим от холодного гнева. Но внутри он ликовал. Филипп сам вручил ему идеальный предлог. Он больше не был агрессором, оспаривающим права на трон. Он был защитником своей страны, своим купцов и моряков от вероломного и подлого нападения.

Он использовал этот гнев как таран для мобилизации. По его приказу по всему королевству застучали молотки корабелов. В доках Винчелси, Портсмута и Бристоля закладывались новые, более мощные корабли, способные не только обороняться, но и нападать. Набирались и тренировались команды. Накопление ненависти, подпитываемое каждым новым известием о разбое, становилось национальным топливом для войны.

Эдуард отвечал тем же. Английские каперы из Кинсейла и Дартмута тоже вышли в море. Началась беспощадная партизанская война на волнах. Ла-Манш стал гигантским полем боя без четких линий фронта, где сегодняшняя жертва завтра сама становилась охотником.

Филипп VI, получая доклады о растущих трофеях, потирал руки. Его план, казалось, работал. Но он не видел, что его «изящное» решение лишь развязало руки Эдуарду. Оно дало тому моральное право, народную поддержку и время на подготовку к войне, которую тот и так планировал начать.

Ненависть, копившаяся в тавернах припортовых городов, в кабинетах купцов и в зале королевского совета, достигла критической массы. Оставалось лишь ждать искры, которая превратит эту тлеющую вражду в открытый пожар. И эта искра уже летела через пролив, чтобы упасть на сухой трут формального объявления войны. Морские волны, окрашенные кровью и алчностью, несли ее к берегам Франции.