Трофей генерального

1

— Начальная цена лота: тысяча рублей. Кто больше?

Голос ведущего ударил в меня, как град в спелое поле, — резко, больно, и сразу всё внутри прибито к земле, даже дыхание сбилось.

Тысяча рублей.

За выходные со мной. Лот — это я.

Два дня — готовить, убирать, ходить за тем, кто заплатит, как привязанная.

Я не знала, чья больная голова родила этот аукцион, но если бы могла — закопала бы эту голову в кукурузном силосе и утрамбовала сверху!

А вместо этого стояла на сцене в дурацком сарафане и растягивала губы в улыбке, от которой сводило скулы.

Я не должна была здесь стоять.

Я вообще в этом городе всего полгода. Приехала, когда совсем прижало, — развод, кредиты. А тут ещё сын в институте нашёл себе девушку, заделал ей ребёнка. И скоро я стану бабушкой. Скоро свадьба.

Молодым нужно было где-то жить. Я оставила им квартиру и уехала по первому же объявлению о вахтовой работе.

Кукурузный завод подвернулся случайно, взяли на конвейер. А через три месяца я уже была лучшей. Премия — пятьдесят тысяч — легла на карточку, и с того дня весь цех смотрел на меня, как на ворону, залетевшую в чужое гнездо и склевавшую всё зерно.

Приезжая. Рыжая. Выскочка.

Светка, старшая смены, та ещё сука, вписала моё имя в список «лотов» и обвела рамочкой. А когда я пошла к администратору, он развёл руками: «Поздно, Полевая, список утверждён профсоюзом, не ломай людям праздник, и так уже врагов нажила».

И вот я здесь. Стою. Улыбаюсь.

В аукционе принимают участие холостячки со всего нашего завода. Зинку из моего цеха купили за тридцать тысяч. Ей тридцать два, она пышная, смешливая. Главный мастер, седой уже мужик, поднял руку, не торгуясь, и увёл её под ручку, а она ещё и улыбалась.

Я смотрела им вслед и понимала: за меня столько не дадут.

Да я и не рассчитывала. Что мне с той ставки? Лишь бы меньше позориться.

Зал молчал.

— Ну же! — ведущий обвёл толпу взглядом. — Неужели никто? Тысяча рублей, граждане! Всего тысяча за целые выходные с этой очаровательной женщиной! Кто-нибудь?

Тишина. Потом хмыкнули. И покатилось.

— Восемьсот! — выкрикнул лысый Петрович из первого ряда. Наш электрик.

— Восемьсот? — ведущий картинно удивился. — Петрович, ну ты даёшь! Тысяча начальная, а ты в минус торгуешься, как на базаре за морковку!

Зал заржал.

— А чё с ней делать? — Петрович развёл руками.

Новый взрыв смеха. Я чуть не расплакалась. Восемьсот...

Внутри всё горело — щёки, шея, даже кончики пальцев, которыми я вцепилась в подол этого проклятого сарафана. Хотелось провалиться, исчезнуть, стать невидимой.

Но я стояла и улыбалась натянуто, как струна, которая вот-вот лопнет.

— Ставки только вверх, Петрович! — ведущий погрозил пальцем. — Тысяча. Берëшь?

— Пятьсот! — заорал кто-то сзади, уже откровенно угарая.

— Пятьсот?! — ведущий схватился за голову. — Вы что, издеваетесь? Таисия — лучшая работница месяца! Такая баба в хозяйстве точно пригодится! Да я сам её куплю, если никто не сделает ставок! Тысяча!

Стыд поднялся к горлу горячей волной, защипал в глазах, но я загнала его обратно. Не дождётесь. Не увидите, как я плачу.

Смех взметнулся над толпой. Я стояла как корова на ярмарке. Света в первом ряду улыбалась так, будто вгрызлась в самый сахарный початок.

— Тысяча — раз, два...

И тут в тишине — мужской голос.

— Сто тысяч.

Зал выдохнул. Кто-то охнул, кто-то присвистнул, ведущий замер с поднятым молотком, забыв опустить руку. Я стояла и вглядывалась в глубину зала, откуда прилетел голос.

Прожекторы на рампе гудели, били мне в лицо тёплым жёлтым светом, и всё, что было дальше третьего ряда, тонуло в густой тени. Только силуэт. Высокий. Плечи. Лица не разобрать.

Я щурилась, моргала, пыталась увидеть.

И тут с другого конца зала — второй голос, ещё ниже и жёстче первого.

— Миллион.