Трофей Короля факультета Огня, (не) Влюбиться в Калеба Грея

3-я глава. Аристократ

Спустившись со ступеньки, молодой человек вскинул голову и посмотрел на здание. Казалось, его совершенно не заботило происходящее. Ни прохожие, ни несколько экипажей, остановившихся в небольшом отдалении. Ни гомон студентов, доносящийся с территории учебного заведения. Немного странно — остальные приехали с родителями. А он один.

Но это хорошо — чем меньше людей меня увидят такой, тем лучше! Я вспомнила, зачем я здесь стою… Но рассудила, бежать к карете — не самая светлая идея, пусть кучер сначала достанет багаж, потом уже я… Нет, не подбегу в истерике, просто подойду и заявлю о его неподобающем поведении!

А пока незаметно посмотрела на студента — он стоит боком и не видит меня.

Высокий лоб скрывается за тёмными, слегка волнистыми прядями, разделёнными на пробор и достающими почти до кончиков ушей.

Очерченные скулы и ровный нос гармонируют с волевым подбородком, создавая строгий образ. Который неожиданно смягчается припухлыми губами.

Он поджал их с недовольством, окинув взглядом ворота, открытые нараспашку и приглашающие на территорию.

Он точно не первогодка. Об этом говорит не только высокий рост и довольно внушительный вид. Просто я уверена, каждый первокурсник смотрит на эти ворота, на здание, шпили на крыше, уходящие будто до самого неба, — с восторгом, гордостью, а не скучающе.

А ещё… Я готова утверждать, что он аристократ, но его причёска — слишком длинная для представителя знати и является, скорее, моветоном. Если верить журналам современной столичной моды, которые, хоть и с небольшим запозданием, доходят даже до нашего приграничья.

И это кое о чём говорит. Он позволяет себе вольность — отклоняться от традиций внешнего вида. А значит, очень «высокая» личность. Такие могут и другими правилами пренебречь… И им за это ничего не грозит.

Очень опасно связываться с такими, а лучше и вовсе — держаться подальше…

Впрочем, о чём я? Это он с такой никогда не окажется рядом. Даже близко не пройдёт…

И вообще… Я думаю не о том. А кучер почти закончил возиться с багажом. Я тут же потеряла интерес к молодому человеку и шагнула к задней части кареты.

Сделала глубокий вдох и уже открыла рот… Кучер повернулся в мою сторону. Окинул с головы до ног, и безразличный взгляд сменился на… брезгливый.

Проглотив все слова, я застыла. На меня, конечно, смотрели по-разному… Но никогда не смотрели так, будто задаются вопросом, как я смела подойти и дышать рядом с ним одним воздухом?

И это при том, что я не сделала ничего плохого. Даже не рассказала заготовленные фразы, которые усердно хранила в голове.

— Что уставилась? — спросил кучер и презрительно скривился, покосившись на мою одежду.

— Вы… Вы меня… — пролепетала я. Вся уверенность, которой было не так уж и много, просто испарилась. Жаль, грязь не испарилась с моего пальто.

— Ну? Что тебе нужно? — холодно уточнил он.

— Вы… там… — всё, что я выдавила из внезапно пересохшего горла, указав направление, откуда пришла.

Он посмотрел с раздражением.

Я старалась испытывать злость, она хотя бы придаёт сил. Но…

Вместо этого чувствовала себя жалкой и униженной. Как никогда в жизни.

Даже когда соседские дети дразнили меня «скелетом ходячим» из-за худобы и бледной кожи болезненного вида. Или когда называли «папенькина доча, папенькина радость», что, конечно же, очень смешно, если растёшь без отца.

Даже когда я спросила у матери, кем был мой отец, а она ответила: «Не смей упоминать его в моём доме, если не хочешь вылететь со двора!» — даже тогда я не чувствовала себя такой жалкой.

Мне было пятнадцать. Первый снег в том году. И первые заморозки. В тот день я решила настоять и докопаться до правды… Сказала, что всю жизнь меня дразнят сиротой и дочерью пьяницы… А я имею право знать, в конце концов!..

В конце концов мама выгнала меня за порог. В шерстяных колготах, платье и тёплом платке, который я ранее успела накинуть на плечи. Вслед вылетели сапоги. Я быстро их надела и…

— Феликс, мне здесь до вечера стоять? — послышалось сзади. Впечатление от низкого, красивого голоса напрочь испортилось высокомерной интонацией.

— Простите, милорд, сию минуту, последний чемодан, — ответил кучер-Феликс поверх моей головы. И потерял ко мне интерес.

И на что я рассчитывала? На извинения? Возмещение ущерба? Помощь в чистке пальто?

Будет только потоп, который, я чувствую, начнётся совсем скоро… Я задышала часто, шумно, пытаясь сдержать всхлип. И мне это даже удалось. Вместо него наружу вырвалось бессвязное мычание. И плечи затряслись. Я вытерла рукавом покатившиеся слёзы, но, мне кажется, ещё больше их размазала по лицу.

— Да что с ней такое? Приступ, что ли? — не выдержал наконец студент, и голос раздался ближе, за спиной.

В нос ударил запах свежести и хвои. А от меня, наверное, после лужи несёт…

— Кажется, привратник нужен не только внутри академии, но и возле ворот, — в голосе молодого человека сквозило глухое раздражение. — Дай монету этой сумасшедшей, и пойдём.