Трон Знания. Книга 2

~ 20 ~

Хлыст лежал на примитивном приспособлении для сна, которое и койкой назвать тяжело, и нарами не назовёшь: накрытый двумя досками металлический каркас, сверху тонкий тюфяк с въевшимися пятнами мочи и испражнений. Хлыста не коробила вонь, как не коробил ни запах блевоты, исходивший от плоской подушки, ни смрад помойного ведра в шаге от ложа. Ему не мешал надрывный кашель за стеной — непрекращающийся, до рвоты. Хлыста не злило, что в отверстие под низким потолком даже муха не залетит, не то что ветер: мелкие ячейки решётки были забиты мохнатой белой пылью. Не раздражала лампочка над железной дверью — она горела круглые сутки, и утро начиналось не с рассвета, а со скрипа тележки для развоза баланды. Его не угнетали землисто-серые стены, испещрённые надписями: не жалея ногтей, братки вели счёт времени либо царапали послания тем, кто забрал у них свободу.

Хлыст был знаком с больничными «хоромами», где проводили последние часы изуродованные в каменоломне искупленцы. Ему приходилось выносить оттуда трупы. Но с тех пор как к Хлысту вернулось сознание, камнедробилка ни разу не загрохотала. Что-то гремело, но непривычно глухо, будто шум шёл из-под земли. И в воздухе плавала не каменная пыль, а белый порошок. И во рту ощущался странный привкус.

Хлыст перевернулся на живот. Между стеной и койкой узкий проход. Идти можно только боком: шаг влево до ведра, три шага вправо до двери. На полу кружка; воду покрывала седая, как пепел, плёнка.

Хлыст уже несколько дней не ел и почти не пил. Он столько раз боролся со смертью, что лютая жажда жизни иссушила его изнутри. Он устал цепляться за жизнь. Сдохнет он сегодня или через неделю, загнётся в муках или уснёт вечным сном в глухой степи, скинут его труп в общую могилу или бросят на съедение шакалам — ему всё равно. В голове чисто и пусто, тело лёгкое, воздушное. Перед правым глазом клубился туман, левый и вовсе не видел.

Шкрябнула задвижка, сизый полумрак коридора всосал дверную плиту. Хлыст не шевельнулся. В лазаретах никого насильно не кормят, излишне шумных и буйных санитары заталкивают в петлю, лекари приходят, чтобы констатировать смерть. Значит, его поведут на работу.

— Встать!

Хлыст упёрся руками в матрас, с трудом поднялся.

Возле койки грохнули о пол резиновые боты.

— Надевай!

Он всунул ноги в ботинки, поджал пальцы.

— На выход!

Хлыст повернулся лицом к хозяину чугунного голоса и вытаращил единственный зрячий глаз. Под лампочкой стоял мощный человек в странном костюме с обтягивающим голову капюшоном. Рот и нос спрятаны под маской (такие же маски носят надзиратели в каменоломнях). На глазах большие очки с прилегающими к коже резиновыми ободками. Тюремщик, похожий на лупатую жабу, был покрыт слоем белого порошка, и только серёдка стёкол чистая, будто протёртая пальцем.

Пошатываясь, Хлыст вышел в слабо освещённый коридор. С одной стороны — каменная стена, с другой — двери, двери, двери… Кто-то кашляет до рвоты, кто-то дышит, словно в свисток дует.

— Пошёл! — И в спину тычок.

Скользя плечом по шершавой стене, Хлыст двинулся к завешенному белой тряпкой проёму в конце коридора. Чем ближе подходил, тем сильнее вжимался плечом в камень. Это не тряпка, это молочная пелена, сквозь которую едва пробивается свет.

Переступил порог — за спиной хлопнула дверь, — прищурил зрячий глаз, прижал ладонь к носу. В воздухе парила белая пыль с зеленоватым отливом. Сквозь неё просматривались какие-то сооружения, рельсы, вагонетки. Мелькали тени, в них угадывались крепко сбитые надзиратели и тощие братки. Дальше пелена темнела — воздух оставался белым, но там было темно, и оттуда доносился гул, колеблющий под ногами землю.

— Пошёл!

Хлыст брёл, прижимая ладонь к носу и разглядывая зеленовато-молочную кашицу под ботами. Его втолкнули в деревянную клетку, надзиратель опустил до пола решётку, клеть дёрнулась и поползла вверх.

Вцепившись в перекладины, Хлыст запрокинул голову. На лицо оседала водяная пыль, дышать стало легче. Вдруг воздух сделался прозрачным, свет — ярким. Хлыст зажмурил глаз. Клеть вновь дёрнулась и замерла.

Огромный котлован окружали устройства с баками, трубами и шлангами. Из труб в сторону дыры вылетал туман — настолько искрошена была вода. Наверное, поэтому порошок не поднимался с глубины на поверхность.

Вокруг котлована теснились знакомые постройки — вытянутые бараки из почерневших досок. Окошки-глазницы затянуты решётками. Приступки перед дверями стёсаны подошвами башмаков. Между бараками вклинилась умывальня: низкое строение, крытое оцинкованными листами. Под плоской крышей зияли узкие проёмы — вентиляция. Летом в умывальне жарко, зимой вода в бочках превращается в лёд, и долгие зимние месяцы братва обдирает с себя грязь ногтями.

Возле умывальни на верёвке трепыхались сотни продолговатых тряпочек с завязками (маски для искупленцев). На краю площадки для утренних и вечерних перекличек возвышалось здание для надзирателей и начальства: каменное, добротное. Фонари на крыше направлены на искупительное поселение. Если ночью на фонарь глянешь — несколько дней ходишь слепой.

По периметру поселения в три ряда натянута проволока, на цепях бегают шакалы: худющие, голодные. Таким в зубы попадёшь — костей не оставят. А вот и лазарет, от барака отличается крестом, намалёванным на двери красной краской.