Тропа Койота

Глава 20: Франкенштейн

Через час я всё ещё лежала на том же диване и смотрела в досчатый потолок, покрытый занозами и почти невидимыми сетями паутины. Радио всё ещё бубнило и иногда запевало ненавидимые мной шансонные песни Шуфутинского, Елены Ваенги или Успенской. Почему я не уйду отсюда, спросите вы меня? Зачем я лежу и мучаюсь, слушая радио и щёлканье маминой клавиатуры? А я не знаю, почему. Наверное, потому что в моей комнате будет ещё более скучно и уныло, чем здесь. Тут хотя бы какие-то живые голоса, а наверху только свист ветра и скрип стволов деревьев...

Временами мне казалось, что я лежу в большом гробу, так как я лежала, сложив руки на груди, на спине, и не так уж высоко надо мной нависали деревянные старые потолочные доски. От этого ощущения хотелось отмахнуться, забыть его, но оно всё равно возвращалось обратно и начинало душить, как приступ клаустрофобии. Тогда я осматривала комнату, чтобы убедиться, что я всё-таки дома, а не в деревянном ящике под землёй, и успокаивалась, увидев окна с кружевными занавесками, обеденный стол с покосившейся скатертью, полки (на одной из которых стояла мамина детская чёрно-белая фотография с надписью «Верочка Чудакова, 1978 год»), диван и маму с компьютером. Линзы её очков забавно отражали экран монитора, поэтому казалось, что вместо глаз у мамы два тусклых фонарика. По радио забормотал прогноз погоды на неделю. Обещали снег...

– Ирма, – спросила меня мама, не отрывая глаз от мерцающего монитора, который сейчас был единственным источником света в комнате, помимо окон. Возможно, мне так хочется лениться именно по этой причине – из-за того, что в доме почти вечерние сумерки. – Ты долго ещё собираешься считать доски на потолке?

– Я даже не начинала их считать, – чужим, хриплым голосом отозвалась я. – Но спасибо за идею...

– Я не шучу, Ирма. Уже почти час дня. Что ты успела сделать за это время, кроме того, что поела оладьи? Похвастайся мне.

– Я успела загнать себя депрессивными мыслями. Иногда это изматывает сильнее, чем работа, знаешь ли.

– Хорошее-однако оправдание, – буркнула мама и пощёлкала мышкой. – Время идёт. Я бы советовала тебе заняться чем-нибудь более полезным для общества, пока ночь не настала. Или хотя бы для себя чем-нибудь займись... Дел – вагон и тележка: посуду надо вымыть, в бане полки разобрать, листья на участке убрать, полы подмести – вот, опять пыль налетела. У нас нет слуг, чтобы они это всё за нас сделали.

Я жалобно застонала.

– Да что с тобой сегодня в самом деле? – мама отвлеклась от своих книг, сняла светящиеся очки и посмотрела на меня. – Вчера вечером ещё была весёлая и бодрая. Что за ночь успело стрястись?

– Да ничего... Просто этот день уже бессмысленный. Я его весь проспала.

– И поэтому остаток дня ты будешь лежать и стонать – логика отменная!

– Да я не это имела в виду...

– Лучшее средство от уныния – ра-бо-та. Раз тебе так тоскливо от безделья, бери грабли – и во двор, – непреклонно сказала мама.

– А ты будешь тут сидеть! – села и всплеснула я руками от возмущения. – В тепле и на мягком диване! Какое-то это не справедливое распределение дел, тебе не кажется?

– Я буду не «сидеть», а работать, – и мама посмотрела мне прямо в зрачки строгим взглядом. – Интеллектуальная работа – слышала про такое? А кому работа интеллекта не по силам – тот идёт работать руками, ферштейн*?

Я попыталась пробормотать что-то в ответ на мамину издёвку, но отразить её выпад мне всё же не удалось – это было поражение. Мне пришлось тащиться во двор.

Я лениво заплела себе косу, облачилась в свою самую убогую, зато тёплую, одежду и вышла на воздух. Тут было светлее и свежее, чем в гостиной. Всё живёт и шевелится. Какая-то женщина на соседнем участке набирает из бочки в ведро воду. Часть её она проливает себе на ноги, но, благодаря резиновым сапогам, ей это не было помехой. Размахивая свободной рукой, словно балансирующий канатоходец, она взбирается с тяжёлым жестяным ведром по крыльцу и скрывается из виду. По песчаным дорогам носятся беспризорные коты, а по веткам скачут снегири и вороны. Что-то никого из моих друзей не видно. Наверное, они все сейчас ищут Енота, колеся по округе. Ну и хорошо, что их тут нет – мне было бы стыдно смотреть им в глаза и объяснять, почему я не присоединилась к ним с утра. Я же тоже их товарищ, и я должна была помогать им найти друга. А я дрыхла. Позорище...

Я вынула из подвала увесистую граблю с растопыренными «пальцами» и поволокла её за собой к газону, как тюремные кандалы. Опыт собирания осенних листьев у меня был – спасибо многочисленным школьным субботникам и ежегодным поездкам на дачу к бабушке с дедушкой. Но это далеко не значило, что я это дело люблю. Наоборот – терпеть не могу. Боль в спине и мозоли на руках после такой работки вам гарантированы. Но делать нечего, мама этим заниматься не станет – у неё, видите ли, интеллект, семь пядей во лбу! Поэтому эта работка по любому лежит на мне – на разнорабочем тугодуме, которому работа мозга не по силам... Да, меня задело это мамино замечание. Но неужели я настолько глупая? Я думаю, что если бы я была тупой, Гриф бы со мной точно не общался. Хотя, может он меня ещё просто не знает. Как и я его, собственно...

На заборе в паре метров от меня раздался резкий и громкий «ка-ар-р-р!» Я подскочила от испуга, обернулась на звук и увидела красивого чёрного вóрона. Глаза бусины, глянцево блестящий клюв, переливающиеся на дневном свете перья и откормленное тельце. Благородная птаха, не то, что наши городские вороны.