Тропа Надежды. Ловушка для охотника

11. Сложности взаимопонимания

Пашка

Запах перепревшего сена в сарае, где меня закрыли, отравляет своей вонью весь воздух. К нему, конечно, и запах навоза примешивается, и ещё, не пойми чего…

Ясное дело, хорошо, что сразу не прибыли, только обухом по затылку огрели, да так, что в глазах потемнело и на землю бревном рухнул... А хотя спокойно могли бы и того... На совсем и на тот свет... Поэтому я почти не жалуюсь, что уцелеть удалось, только голова раскалывается знатно. В таком положении, как сейчас у меня, хорошего мало.

Пить хочется страшно, всё тело зудит, стонет, болит… В ушах звон, затылок ломит. Несколько раз порываюсь выпутаться из пут, да только всё без толку. Сколько сижу в неудобном положении уже и не знаю. Сквозь узкие щели плохо пригнанных друг к другу кривых неотёсанных брёвен, замечаю, что солнечный свет стал ярче и жгучее… Сарай нагревается с каждой минутой сильнее.

Начинаю проваливаться в забытье…

Перед глазами то всплывает Надя, то прошлая сцена с моим пленением. Просыпаюсь и опять начинаю попытки освободить руки. Но выбиваюсь из сил и вновь меня клонит в сон.

Мужики определённо хотели меня прибить ещё в самом начале. Но им странные звуки из леса помешали… Не поняли они, что там происходило, но и проверять лично не стали. Кто-то один отбежал в сторону, взобрался чуть на пригорок, а затем, как осой ужаленный вернулся назад и зашипел: «Бер!»

И все понеслись за ворота, и меня с собой прихватили, предварительно скрутив руки за спиной и тюкнув обухом.

Позже, когда уже связали руки накрепко да под замок в хлев усадили, услышал я разговор чей-то, который происходил снаружи.

Мужик, по голосу вроде молодой, поделился своими подозрениями по поводу меня с односельчанином:

— Михалыч… а вдруг эта нечисть не одна к нам пожаловала? Вдруг в Первозданном Лесу кто из его братков-перевёртышей насмерть с Хозяином бьётся? А раз здесь эти, то и упыри должны быть рядом... Они же по одиночке не ходют...

— Покумекать надобно, да… Есть в твоих словах резон, — на что был ему ответ более старшего человека. — Дождёмся окончания стычки… Авось Бер отпугнёт его дружков… А после Совет созывать будем. Надо гонцов к князю слать, да волхва звать. Без него нам трудно разобраться будет…

— Да ну, чего ж трудного-то, — ответил ему молодой. — Сжечь его надо и делов-то. Другим неповадно будет… Глядишь, не сунутся больше к нам… Давид пусть только скажет, мы мигом с парнями кострище соорудим. Да такой, чтобы из леса видно было.

— Экий ты Степан быстрый, — остудил молодого старший. И хорошо, что остудил. Иначе гореть бы мне на костре, как ведьме в гиблом средневековье. — Нам стеречь его приказано, и пока другого распоряжения не поступало. Давид там о каком-то обмене думу думает... Так что будь начеку и свои порывы, пока держи при себе. Если ветер поменяет направление, я сообщу. А пока оружие держи наготове. За этим… в оба глаза и, чтоб и не дай Перун не убёг, окаянный… Голову вместе с шапкой снесёт Давид и даже шеи не оставит.

В ответ кто-то что-то нечленораздельно промычал, а затем всё стихло.

Вот ведь попался я, как последний идиот! Кто ж знал, что здесь такие все воинственные и подозрительные! А ещё глазастые! Мало им, что у меня рубаха такая же, так не-е-ет: им и штаны, и лапти, как у них подавай!

Сколько времени прошло с того разговора неясно. От жары и духоты голова кружится, перед глазами всё плывёт… Вновь впадаю в дрёму…

А когда слышу сквозь вату в ушах звук отпираемой двери, с трудом поднимаю голову. Всё тело одеревенело в неудобной позе. Ноги затекли, прижатые коленями к груди, руки, связанные за спиной, онемели… Пелена закрывает взор.

Двое мужиков в годах, светлобородые, с топорами за поясом встают в проёме двери.
— Смотри-ка, пока не перекинулся... — говорит один из них. — Ну пусть ещё посидит... К утру личину, как пить дать, сбросит... Не сдюжит...

— Пить… — сиплю я. Горло саднит, пот катится по спине, груди. Вся рубаха и джинсы взмокли. — Дайте воды, сдохну ведь от жажды… Это же издевательство над пленником…

Одни из визитёров, с золотой лентой вокруг головы, оглядывается на другого с немым вопросом. Второй, хмурится, пристального взгляда с меня не спускает, наконец кивает. Его напарник быстро исчезает за дверью.

И тут моё зрение чутка проясняется, и я узнаю того, кто остался со мной в сарае. Здоровенный и грозный мужик, кого Давидом все величают. Если я правильно понял по предыдущим разговорам, он у них тут всем заправляет.

Хочется как-то объясниться с начальником, правильные слова подобрать, но горло пересохло, в голове кромешная муть от жары, духоты да удара, и я лишь могу сипеть.

— Не враг я вам… Я всего лишь заблудившийся путник… Это ошибка. Я ничего плохого вам не сделал… Развяжите меня.

Но тот грозно зыркает на меня из-под густых бровей, укладывает могучую ладонь на рукоять топора:

— Молчать, нечисть бездушная! Слово своё скажешь, когда тебя спросят.

— А если… никогда не спросят?

— Значит, сгинешь молча… Всё вони меньше будет.

Хочется мне рассказать этому хаму, что воняет от него тут больше, чем от меня, но не успеваю. В дверях вновь появляется чувак с лентой на башке, и наконец-то я ощущаю глоток свежей, почти ледяной воды… От неё стынут зубы, леденеет глотка, но всё равно вода, как живительный нектар, возвращает меня к жизни.

Утолив жажду достаточно, замечаю на дне плошки ещё немного влаги:

— Не в службу, а в дружбу, браток, — обращаюсь к мужику, который напоил меня. — Вылей остатки мне на голову. Такое пекло тут, что у меня уже весь мозг сплавился.

Стоящий возле двери Давид громко хмыкает:

— Было бы чему плавиться… У вас нежити, отродясь мозгов не бывало. Не зря вас все Пустоголовыми называют… Ни разума, ни сердца, ни души… Одна оболочка…

После воды мне похорошело. Пусть и не до конца. Хочется размять кости, навалять этому самодуру люлей по самое "не могу"…