Тропа Снов

Пролог: Испытание Снов

Холод.

Он впился в кости Лешека острыми, мокрыми иглами, проник сквозь поношенную рубаху, сползшую набок во сне, сквозь грубую ткань портков. Не осенняя сырость, знакомая каждому жителю деревни за болотом, а иной, глубокий, пронизывающий до самого нутра холод. Холод камня, забытого в тени вековых сосен. Холод… пустоты.

Лешек дернулся, глаза распахнулись. Не потолок родной избы с темными балками встретил его взгляд. Не тусклый свет масляной лампадки у иконы. Над ним раскинулось небо – бездонное, усыпанное звездами, такими яркими и близкими, что казалось, протяни руку, и пальцы ощутят их ледяное жжение. Воздух был густым, влажным, пахнущим прелой травой, болотной тиной и чем-то еще – сладковато-терпким, словно дым от незнакомых благовоний.

Он сидел. Не лежал на своей привычной жесткой лежанке, а сидел на сырой земле посреди… круга.

Круг был выжжен в высокой, побуревшей от осени траве. Линии – ровные, глубокие, угольно-черные, будто прожженные раскаленным железом. Они образовывали идеальную окружность метра три в диаметре. А в самом центре этого зловещего чертежа росла старая рябина. Ее корявый ствол, покрытый шершавой, потрескавшейся корой, казался древним стражем. Гроздья ягод, обычно ярко-алые, сейчас висели тяжелыми темно-бордовыми сгустками, почти черными в лунном свете. Капли росы на них сверкали, как слезы из оникса.

Где я? Мысль пронеслась, тупая и тяжелая, как удар обухом. Лешек огляделся. Его сердце бешено колотилось где-то в горле. Знакомых очертаний домов, забора, кривой улочки деревни – нигде не было.

Вокруг простилалась равнина, утопавшая в тумане. Туман стелился низко, цепко, обволакивая кочки, редкие кусты, превращая даль в молочно-серое, безжизненное марево. Знакомые болотные огоньки, которые он порой видел из окна, не мерцали. Была лишь эта мертвая тишина, нарушаемая только его собственным прерывистым дыханием, да далеким, тоскливым криком невидимой птицы – то ли совы, то ли ворона.

Сон. Это, должно быть, сон, – попытался убедить себя Лешек. Он щипнул себя за руку. Больно. Он вдохнул полной грудью – влажный, чуждый воздух обжег легкие. Не сон. Слишком реально. Слишком… осязаемо.

И тогда он вспомнил. Вспомнил, как засыпал. Не в своей постели, а у печи, грея озябшие после вечерних работ ноги. Вспомнил странное ощущение перед сном – будто кто-то окликнул его по имени шепотом, но, оглянувшись, он никого не увидел. Вспомнил тяжесть, навалившуюся на веки, необычайную, непреодолимую. И сон. Не сон даже, а падение. Падение сквозь слои серой ваты, сквозь холодную пустоту, где мелькали обрывки незнакомых лиц, искаженные тени и слышались шепоты на непонятном языке. Падение, которое закончилось здесь. В этом круге. У этой самой рябины.

Зов Снов.

Слова возникли в сознании сами собой, как давно забытое, но вдруг всплывшее воспоминание. Лешек слышал о них. В деревне шептались старухи у колодца, пугая непослушных детей. Говорили, что раз в год, в полночь, когда день равен ночи, границы миров истончаются, как паутина. И Академия, та самая, легендарная и страшная, что прячется где-то в гиблых болотах Чернотравья, посылает Зов. Зов, который слышат лишь избранные. Те, чья душа откликается на магию Трех Путей, Зов Снов забирал с собой. Молодых. И они не возвращались. Или возвращались… другими. Не от мира сего.

Но это же сказки! – яростно протестовал разум Лешека. Он был парнем практичным. Помогал отцу плотничать, знал, как поставить заплату на сапог, как отличить съедобный гриб от поганки. Магия? Колдовство? Это для бабушкиных побасенок у печки. Значит, меня… украли?

Он попытался встать. Ноги, одеревеневшие от холода и неудобной позы, не слушались. Парень уперся руками в холодную, влажную землю внутри круга. Трава под пальцами была мертвой, хрустящей. И в этот момент он почувствовал… вибрацию. Тонкую, едва уловимую дрожь, идущую из глубин земли. Она проходила сквозь ладони, вверх по рукам, отзывалась странным гулом в костях.

Круг. Он жил.

Или был заряжен чем-то невероятно мощным.

Тишина сменилась звуком. Вернее, его отсутствием. Абсолютным, оглушающим. Будто огромный колокол накрыл его и рябину. Лешек инстинктивно вжал голову в плечи. Его собственное дыхание, стук сердца – все пропало. Осталась лишь эта давящая, беззвучная пустота. И звезды над головой замерли, перестав мерцать. Застыли в ледяном безмолвии космоса.

Потом звук вернулся. Но это был не прежний мир. Это был шепот. Мириады шепотов, сливающихся в единый, невнятный гул. Они доносились отовсюду: из тумана, из-под земли, с неба, из самой сердцевины рябины. Шепот ветра в сухой траве, шелест крыльев невидимой птицы, бормотание ручья где-то далеко, плач ребенка, смех старухи, скрип двери, обрывки незнакомых разговоров, слова на забытых языках – все смешалось в один таинственный, зовущий, пугающий хор. Зов Снов. Он был не просто слышен. Он вибрировал в воздухе, осязался кожей, проникал прямо в мозг, настойчиво и неумолимо.

Добро пожаловать, Лешек.

Имя прозвучало ясно, отчетливо, выделившись из общего гула. Не голосом. Скорее… идеей, возникшей прямо в его сознании. Холодный ужас сковал его сильнее прежнего. Они знают мое имя…

Туман вокруг круга зашевелился. Не просто колыхнулся от невидимого ветерка, а сгустился. Из его молочно-серой массы стали формироваться фигуры. Тени. Нечеткие, колеблющиеся, словно отблески пламени на стене. Но они обретали плотность, структуру. Их было несколько. Пять? Шесть? Они двигались по периметру круга, скользя бесшумно, не касаясь земли. Их очертания были человеческими, но искаженными, неестественно вытянутыми или сгорбленными. Лиц не было видно – лишь сгустки более темного мрака там, где должны были быть головы. Но Лешек чувствовал на себе их взгляд. Холодный, оценивающий, лишенный всякого человеческого тепла.