Тропою тьмы

Глава 3. Тайное и явное

Тааника лежала в кровати без сна. Она не могла даже перевернуться. Одно неловкое движение и спина начинала саднить. Но не физические страдания не давали девушке погрузиться в забытье. Сцена под сиреневым кустом, вот, что ее беспокоило.

Саарика, конечно же, сказала, что верит подруге. И не держит зла, не винит в поведении Артемия. Но Тааника слишком хорошо помнила потухший взгляд подруги, когда та перестала плакать. Тихо сказав, что им обеим пора домой, Саарика ушла не оглянувшись. Именно поэтому, не смотря на все уверения подруги, ее съедали сомнения, как червяк грызет сочное яблоко.

Девушка с трудом перевернулась на другой бок, но сон все еще не шел. Рой мыслей не замолкал не на минуту. Так прошла вся ночь, сменившись рассветом. Солнце только начало подниматься из-за горизонта, а Тааника уже готовилась к новому дню. Она действовала по привычке. А в голове в это время проносились угрюмые мысли о том, что это ее последние свободные минуты. Стараясь отогнать их, она умылась в холодной воде, оставшейся со вчерашнего дня. Заплела волосы в тугую косу, надела простое серое платье и поспешила на кухню.

Тихонечко, чтобы не разбудить тех, кто еще спал, она прошла по длинному коридору. На кухне уже вовсю трудилась ее мать Лаарна, подготавливая ингредиенты для будущего обеда. Времени до этого еще было предостаточно, но лучше все сделать загодя. Потому как, не смотря на работу в ткацкой мастерской, матери приходилось готовить каждый божий день. И дело было не в количестве едоков или их неуемном аппетите, а в том, что староста признавал только свежую еду.

Хотя бы на завтрак в этом доме не тратили столько времени. Он был максимально простым и сытным. Ломти хлеба, сыр, яйца и бодрящий травяной отвар, все это уже ждало Таанику на столе. Она быстро запихнула в себя еду, чтобы уже, наконец, отправиться в мастерскую. Нужно было закончить свой заказ и помочь матери. Но была и другая причина для спешки, девушка совершенно не желала пересекаться с остальными домочадцами. Поэтому торопилась, как могла.

Мастерская находилась за углом их дома и принадлежала Радимиру. Это было небольшое скверно отапливаемое помещение с парой старых ткацких станков. Тааника иногда думала, что отец и вовсе бы не топил печь, если бы не переживал за состояние пряжи и готовых полотен. Сами станки были ветхими и буквально рассыпались под руками мастериц, иногда оставляя в них занозы. Но о замене не было и речи. Староста обвинил их в неаккуратности и расточительстве, когда мать попыталась завести об этом разговор.

Сев за станок Тааника скривилась от резкой боли. Сейчас она очень жалела, что не нанесла на раны мазь. Но снадобья осталось мало. Поэтому Тааника втянула воздух сквозь сжатые зубы, задержала дыхание и медленно выдохнула, пытаясь справиться с ощущениями. Помогало мало, но другого решения у нее не было, так что она просто приступила к работе. Девушка старалась не кривиться от боли, боясь, что кто-нибудь это увидит.

За работой прошел час, другой, третий, дальше больше. Движения, конечно, приносили дискомфорт, но постоянные и монотонные действия будто успокаивали и убаюкивали ее, не давая времени думать.

Прервал ее работу Ратимир. Мать отправила его позвать девушку на обед. Тааника ненавидела это время. По какой-то необъяснимой причине Радимир собирал за трапезой всю семью. Никто не мог отказаться или сослаться на занятость. Каждый должен был отбросить все дела и явиться под светлые очи главы семьи.

С трудом девушка встала с лавки. Выйдя из мастерской, она поковыляла в сторону дома, по дороге сполоснув руки и лицо в бадье с дождевой водой. Ладони саднили, и в некоторых местах явно чувствовались занозы. А спина горела от пота, стекающего по ранам. Но Тааника стиснула зубы и пошла на кухню.

Она явилась последней. Никто еще не притронулся к еде. Но, когда Тааника заняла свое привычное место за дальним концом стола, отец повернул голову в ее сторону. Губы его были недовольно сжаты. Девушка едва удержалась, чтобы не поежиться от страха.

Трапеза проходила натужно, в комнате повисло тяжелое молчание. Мать вжалась в стул и ела быстро, но аккуратно, боясь уронить хотя бы кусочек. Радимир был напряжен и явно чем–то недоволен, ел, показательно чавкая и громко стуча ложкой по глиняной тарелке. Ратимир же просто ковырялся в еде, перегоняя ее с одного края тарелки к другому. Тааника догадывалась, что ее младший брат выбрал все куски мяса и теперь пытается понять, как можно отказаться есть нелюбимые им тушеные овощи. Лааника поглядывала на старшую сестру с нескрываемым злорадством, причину которого Тааника никак не могла взять в толк.

Девушка вздохнула, и постаралась не зацикливаться на этом, все равно она ничего поделать не могла. Все, на что она была способна, это есть свое рагу, в котором даже попалось пару кусков мяса. Это был еще один момент неповиновения со стороны матери. Ей и Таанике обычно мяса не доставалось, Радимир яро за этим следил, но иногда Лаарна все, же удавалось подкинуть ей пару кусочков в тарелку.

Почти все доели к тому моменту, когда отец заговорил, смотря прямо на нее:

–– Ты больше не будешь ходить к старухе!

–– Но…, –– залепетала Тааника, — это ведь благое дело.

Отец посмотрел на нее таким взглядом, что все протесты просто застряли у нее в горле.

–– Ты войдешь в семью Прижника, –– на этом моменте Радимир будто бы раздулся от гордости, а Лааника же явственно скрипнула зубами, –– так что не чего тебе якшаться со всяким отребьем.

Тааника с трудом сдерживалась. Злые слова вертелись у нее прямо на кончике языка. Девушка хотела во все горло прокричать, что это отребье, эта сумасшедшая старуха, которую боится и ненавидит вся деревня была к ней добрее, чем те, кто называется ее семьей. Но стиснув зубы она промолчала, в страхе от гнева отца. Который мог на нее обрушиться, если она покажет, хоть каплю неповиновения.

–– Да и не лишают людей языка просто так, –– добавил Радимир, –– так что больше никакой Иренки, ты меня поняла?