Трудности с доверием

Глава 1

Всем, кто верит в судьбу

«Никто не замечает твоей боли,

твоего одиночества, твоего страдания...

но все видят твою ошибку»

Ф. М. Достоевский

3 года спустя

Капли дождя медленно стекают по стеклу, оставляя после себя мокрые разводы. Обычно сентябрь в Рочестере тёплый — настолько, насколько вообще может быть тепло осенью. Однако в этом году свинцовые тучи висят над городом вот уже третий день и без перерыва выжимают на людей ледяную воду.

Я откидываюсь на спинку компьютерного кресла, сдувая со лба выбившиеся из хвоста пряди волос. Мой кот Синнабон сладко потягивается, лёжа на столе рядом с ноутбуком, будто это он батрачил полтора часа без продыху, а не я.

— Хорошо тебе? — в ответ на свой вопрос я получаю широкий зевок. Из груди вырывается тяжёлый вздох. — Надеюсь, в следующей жизни я тоже буду домашним котом с любящей хозяйкой.

Син вдруг поворачивает ко мне голову и возмущённо мяукает, словно выражая протест.

— Ты ещё спорить со мной будешь? — вскидываю брови я. — Неблагодарный.

Красивый сиамец снова несогласно мяукает и отворачивается от меня, шире растягиваясь на столе. Улыбаюсь, не в силах больше держать на него обиду. Гладя его по пушистому животу, я проявляю осторожность, чтобы успеть одёрнуть руку прежде, чем он вцепится в неё острыми зубами.

Я отлично изучила нрав Сина за те два года, что провела с ним под одной крышей: он не любит сидеть на ручках дольше одной минуты, не любит, когда его гладят по спине и проявляет ласку только когда хочет есть. После еды предпочитает валяться на моей кровати к верху пузиком и умиротворённо сопеть. Может спокойно прокусить руку до крови, если нарушить его идиллию в этот момент. А ещё Син очень злопамятный. Как-то раз он нагадил мне в ботинки за то, что я повысила на него голос и согнала с кухонного стола, где размораживался фарш для котлет! Раскаяния на его морде после содеянного мне так и не довелось увидеть.

Удивительно, но Синнабон появился в моей жизни так скоро благодаря маме: она подарила мне его, чтобы помочь справиться с депрессией. Даже несмотря на то, что изначально не хотела заводить домашних питомцев, ссылаясь на забитый рабочий график и нехватку времени для ухаживания. Она подарила мне его просто чтобы поспособствовать лечению. Я смогла оценить её поступок по достоинству лишь когда выкарабкалась из того отвратительного состояния, в котором беспрерывно варилась полтора года.

Жизнь потеряла яркие краски в тот день, когда я лишилась двух самых любимых мне людей. Стала серой и унылой. Бесполезной и утратившей прежний вкус. Я круглосуточно лежала в постели, либо уставившись в одну точку, либо погружаясь в беспокойный сон на несколько часов. Не помню, что это были за сны, помню только то, что после них в груди невыносимо болело, а по щекам текли слёзы.

Я перестала следить за своей личной гигиеной, не чистила зубы, считая это бессмысленным занятием — я ведь ничего не ела для того, чтобы они пачкались; не мыла голову, из-за чего волосы спутались и засалились. Мне было всё равно на то, что синий цвет потускнел, превратившись в зеленоватый — мысли об окрашивании больше не приносили положительных эмоций. Тогда мама буквально стаскивала меня с кровати и за руку тащила в ванну, где собственноручно мыла мне волосы, а после сушила и расчёсывала их.

Моё тело она не трогала, только всячески побуждала сходить в душ и сменить одежду. Однако и в этом я видела мало смысла: месячные прекратились на фоне стресса, так какая разница пойду я в душ или нет? Мой маршрут был коротким: от кровати до туалета и обратно.

Поначалу мама не придала значения моему состоянию: посчитала, что я тоже злюсь на неё за ту последнюю ссору. Однако позже, когда я перестала выходить из комнаты куда бы то ни было, она забила тревогу. Её обида на меня потеряла значение так же быстро, как я потеряла смысл существования в этом мире. Мама сразу же начала выпытывать из меня информацию о дне, в который я по сей день боюсь возвращаться, но эта пытка ни к чему толковому не привела: я ничего ей не отвечала. Не могла ответить. Губы словно склеили, перекрывая доступ к издаванию человеческих звуков.

Меньше чем за месяц я потеряла в весе десять килограмм: мама насильно кормила меня с ложки, чтобы я не умерла от истощения. Она хлопотала вокруг меня каждую свободную минуту и иногда даже отпрашивалась с работы, лишь бы удостовериться в том, что я ещё дышу. И эта паранойя имела за собой определённый исток.

На второй месяц после случившегося мысли о том, что я своими же руками разрушила жизни двух человек, побудили меня разрушить свою: я наглоталась таблеток, когда дома никого не было. Тех самых, которые принёс Майкл, узнав о моей «болезни». Я считала, что только так у меня получиться искупить вину, что только увидев мои инициалы на надгробной плите, Рия и Майкл смогут простить меня. Я была слишком слабой, чтобы нести груз вины в одиночку, поэтому решила избавиться от него самым безболезненным для себя способом — передозировкой. Приняла по очереди один блистер аспирина и тайленола, сделала пару глотков воды и потеряла сознание. Если бы мама в тот вечер не вернулась с работы пораньше, гонимая странным беспокойством в сердце, меня бы уже не было на этом свете. Она вызывала скорую и мне провели искусственное дыхание, после чего сразу же доставили в отделение токсикологии в критическом состоянии. Прибудь мама на час позже, а врачи на пять минут позднее, меня бы не удалось спасти, ведь аспирин, как и любой другой препарат, опасен для здоровья при больших дозировках.

В больнице меня постоянно расспрашивали о причинах, по которым я приняла разом столько таблеток, но и там мне не хватило сил на то, чтобы ответить. Я злилась на маму и врачей за спасение, поскольку была стойко убеждена в том, что не достойна жить: зачем, если Рии и Майкла нет рядом? Если я причинила им гораздо больше вреда, чем себе?