Трупный яд

Трупный яд

— Мне всегда казалось, что в пекле будет адская стужа. А выукрашаете вход в него миленькими узорами?
— Именно так. Мы — последние добрые самаритяне. Все равно кому-то пришлось бы, сидя на этом вот месте, разговаривать свами; случайно это оказался я...

Станислав Лем. «Футурологический конгресс»

Трупный яд проник в меня давным-давно. Я хорошо помню тот момент — это случилось во время моего пути из Праги в Париж. Я встретил мертвеца. Он был чёрен, обгоревший чумной труп в обрывках одежды. Пустые глазницы напоминали два тёмных колодца.

Говорят, из колодца даже днём видны звёзды, но не похоже, что он вообще что-то видел. Он вышел на дорогу из лесу совершенно бесшумно — ни одной веточки не шелохнулось. Мертвец остановился и втянул воздух оставшимися от носа дырами, повернулся ко мне.

Я замер, и ноги мои стали потихоньку погружаться в жидкую грязь размокшей от недавнего дождя дороги.

Он шлёпал ко мне, хромая. Одна нога волочилась по грязи. Руки болтались, словно в них не было никаких костей.

— Стой! — сказал я, не узнавая своего голоса. Для верности положил ладонь на эфес короткого меча.

Он застыл в нескольких шагах передо мной. Жалкий и мёртвый. Не знаю, видел ли он меня, скорее — чувствовал. Обгорелые губы зашевелились, словно он пытался сказать что-то.

— У-у-у-у-у, — выходил воздух из мёртвого горла. И я понял.

— У-У-У-У-У-У! — заорал мертвец и плюнул мне в лицо чем-то чёрным. Наверное, одной только ненависти, вложенной в этот плевок, одной только зависти, что я живой, тёплый, а он нет, — одного этого хватило бы, чтобы убить. Но я не умер.

Короткий клинок, предназначенный скорее для колющих ударов, без труда рассёк тухлую плоть. Голова мертвеца упала в грязь. Туловище, постояв несколько секунд, последовало за ней. Из обрубка шеи сочилось нечто чёрное, тут же смешиваясь с грязью. Я ощупал лицо — всё было в порядке, никаких следов плевка. Снова начался дождь, струи его размывали дорогу. Голова мертвеца погружалась в месиво, и мёртвые губы продолжали беззвучно шептать: «убей, убей».

***

Линда копошилась на кухне. Видимо, что-то замышляла нехорошее, и я накрылся одеялом с головой.

— Вставай, пойдём в зоопарк! — донеслось с кухни. Затем раздался грохот тарелок.
— Какой ещё зоопарк?
— Ну, ты же обещал в зоопарк...
— Отстань! — крикнул я, высунувшись из-под одеяла.

Это было ошибкой. Она влетела в комнату. Полы её халата развевались, что придавало Линде явное сходство с валькирией.

— Чёртов кретин (см. также — шизик, псих, идиот)! — она орала и топала, топала и орала. Затем окинула комнату взглядом, выискивая — что бы разбить. Ничего такого здесь давно не было. Прихватив одежду, она отправилась в ванную — одеваться.

— Я ухожу! — донеслось до меня. — Неужели так сложно сходить со мной в зоопарк?
— Отстань от меня! — кричу, — Я болен, у меня СПИД!
— Чёртов урод! — входная дверь хлопает.

«СПИД» всегда срабатывает. Хотя, на самом деле у меня трупный яд.

***

Когда я доехал до Михи...

Нет, не так. Когда я, потолкавшись в метро, добрался до Михи. Когда в сумерках вышел к его дому, когда поднялся по заплёванной лестнице, когда толкнул незапертую дверь квартиры, Миха, как это с ним часто бывает, свешивался с потолка — старая его привычка спать таким образом.

— Ну, опять ты как маленький, — сказал я. — Слезай.

Он несколько неловко спрыгнул на пол, хрумкнув паркетом.

— Чёрт, опять пол оцарапал, — обиженно произнёс он.

***

— Эй, пустите погреться! — мы с Михой и полупустой бутылкой абсента стояли перед решётчатыми воротами хосписа.

— Проваливайте! Это хоспис, здесь больные! — прилетело в ответ.
— Что?! — выкрикнул я. — А мы что, не больные? Мы больные. У него вот не знаю что... опух совсем. А у меня трупный яд. Пустите, суки!

Из ворот выскочили двое охранников с дубинками наперевес, и нам пришлось ретироваться.

***

Мы прикончили абсент в каком-то подъезде, обжигая горло и смеясь. «Вкус Истории» был горек, и слишком быстро закончился.

— Мне надо что-нибудь покрепче, — сказал Миха, подмигивая. — Тут недалеко есть клуб. Пошли?
— Да нет, сегодня не хочется, — говорю. — Лучше погуляю. Встретимся где обычно.

Выйдя из подъезда, мы отправились в разные стороны. Снег хрустел, падал сверху. Холодно сегодня.

Я отправился к Чистым прудам. Мне хотелось видеть прохожих, слышать шум шин, но улицы были пустынны. Снова накатило это одиночество. Это всё трупный яд, всё он, внутри. Я бродил по бульварам вплоть до предрассветных сумерек. К утру потеплело, и улицы заволокло поднимающимися от земли испарениями.

***

Когда я наконец поднялся на нужный этаж, ноги ломило неимоверно. На двадцать пятом этаже было пусто. Почти пусто, не считая строительного мусора, курящего Михи и ещё чего-то, что я почувствовал, но так и не смог интерпретировать.

— Классный отсюда вид, — кивнул он в сторону недоделанного балкона без бортика. Балкон был обычной бетонной плитой, несколько выступающей из тела недостроенной высотки. Вокруг просыпался город, хотя на самом деле он и не засыпал.

Под нами лежала серость и грязь тающего снега, и миллионы не выспавшихся лиц. Инстинктивно нам хотелось держаться от них подальше, словно они чумные. На самом деле — больны мы... Глаза моего друга мутны, подозрительно мутны.

За спиной послышался шорох. Тихий, какой-то деликатный. Тень в глубине помещения, в шуршащей обёртке целлофана. Из тёмного угла осторожно выступила женская фигура. Выступила как-то неестественно. Это Линда. Голова её немного отклонена — градусов на 30, ноги немного заплетаются. Остекленевший взгляд проходит сквозь меня, сквозь стены, упираясь куда-то в серое московское небо.