Трусишка

Трусишка

— Успокойся, истеричка. Я просто хочу поговорить.

В её серых глазах — испуг. Ресницы дрожат. Губы поджаты.

— Мне не о чем с тобой разговаривать, — Лиза нервно сдёргивает очки с носа и цепляет их за верхнюю пуговку тонкой блузки.

— К несчастью, есть.

Демонстративно качаю головой и натягиваю ехидную ухмылочку. Она нервно переступает с ноги на ногу. Чистые кроссовки чавкают в весенней грязи, и я чувствую странное удовлетворение, глядя на коричневые пятна на белых гольфиках.

Мне определённо нравится дразнить Лизу. Уже не помню, почему мы поссорились… Но, впервые за те восемь лет, что мы подначиваем друг друга, она перешла негласную черту, которая была проведена в нашем противостоянии — настучала классухе о моих косяках. А та — моему отцу.

Отец орал на меня так, что соседи чуть полицию не вызвали. Давно не чувствовал себя таким… беспомощным? Как в детстве, когда тупил во время занятий танцами. Не могу оставить это просто так. Нужно проучить эту трусишку.

Лиза скрещивает руки на груди и вздёргивает подбородок:

— Ну и что тебе от меня нужно?

— Ты зачем классухе рассказала, что мы с пацанами в кабинет информатики бегаем играть?

— А ничего, что это запрещено, Саш? — вскидывается она. — Ты весь класс подставляешь перед проверкой из отдела образования! Я переживаю вообще-то за… — она осекается, отводя взгляд.

— Да плевать мне на отдел образования, — говорю я, закатывая глаза. — А про то, что я с Ленкой целовался ты зачем рассказала?

— Это было отвратительно.

— Завидуешь ей что ли?

— Чему завидовать-то? — фыркает она, упирая руки в бока. — Что она облизывает хамоватую пепельницу?

— Да. И ей это нравится.

— Ты ужасен.

— Я хотя бы не очкастая трусишка, которая стучит на своих одноклассников.

И всё-таки мне нравится её бесить. Но сегодня я придумал кое-что повеселее.

— Знаешь что? — голосок Лизы дрожит. — Пошёл ты. Придурок.

Она толкает меня в плечо, но я не даю ей уйти. Поднимает взгляд, зло утирая слёзы рукавом:

— Чего тебе ещё?

Светло-пшеничная прядь выпадает из-за уха, и она нервно поправляет её.

Воротничок рубашки душит меня липким отвращением к самому себе, но я тут же отбрасываю это чувство. Забираю её очки и засовываю себе в карман пиджака, чтобы не сломать. Лиза поспешно застёгивает пуговку на блузке, глядя на меня снизу вверх:

— Отдай.

— Я подумаю над твоим поведением.

И, подняв за её бёдра, закидываю себе на плечо. Думал, что она потяжелее, кстати, с её-то… кхм… формами.

Лиза испуганно охает. Я чувствую, что она дрожит всем телом. Кажется, я её действительно перепугал до полусмерти… не то, что бы это было слишком сложно. Она — трусишка, каких ещё поискать.

— Даже не мечтай, — говорю я, перекладывая её поудобнее. — Ничего плохого я с тобой делать не буду.

Придерживая Лизу, я неспешно иду в сторону старого квартала. Изрисованные, потрескавшиеся панельки с пустыми провалами окон, заколоченные подъезды, со стороны промзоны терпко воняет хлоркой и нечистотами химзавод Прогресс. Дежурно, без интереса лает собака на проходной.

— Особняк князя Старицкого на Купеческом переулке, — говорю я менторским тоном, — это раздолбанный к чёртовой матери памятник архитектуры середины девятнадцатого века. Несмотря на то, что он представляет историческую ценность, администрация Серославля не спешит его восстанавливать.

— Что ты задумал?

— Говорят, — игнорирую я её слова, — что после того, как отступающие белогвардейцы расстреляли всех Старицких за связь с красными, в особняке водятся привидения. Например, молодой княжны Елизаветы. Согласно легенде, её собственный жених, князь Воронцов, выстрелил ей в сердце, и теперь она воет по ночам, распугивая прохожих. Слышала эту историю?

Она не отвечает.

— Конечно, слышала, — продолжаю я. — У особняка есть два не замурованных выхода. Главный, который выходит на Купеческий переулок, и проход для слуг во дворе. Чтобы добраться от него до главного, нужно пройти через весь особняк. А ты — трусишка.

Лиза тяжело дышит. Руки её безвольно висят. Прямо у меня под ухом бешено колотится её сердечко. Сама она мягкая, уютно тёплая, до меня доносится лёгкий цветочный аромат её духов.

Может, оставить эту дуру в покое? Хотя… поздно. Она вяло трепыхается, и я легонько хлопаю её по бедру:

— Потерпи чуть-чуть. Почти пришли.

Мрачная, обсыпавшаяся арка старого квартала отрезает нас от унылого бетона потрескавшихся панелек. Разросшаяся сирень закрывает проход, и я осторожно отодвигаю ветви, чтобы Лизу не хлестануло.

Но даже аромат сирени и весеннее солнце не перебивает особенную атмосферу этого места. Воздух тут застоявшийся и густой, словно ветер боится застрять среди этих развалин. Веет странной, потусторонней прохладой. Тускло-красные стены из обсыпавшегося кирпича давят со всех сторон, заставляя озираться на каждый шорох. Даже яркие краски граффити тут кажутся серыми, выцветшими, хотя в этот двор-колодец почти не проникает солнце. Шаги возвращаются гулким эхом, словно за нами кто-то идёт.

По спине бегают мурашки. Хоть мы и лазали с парнями тут тысячу раз, а всё равно не покидает это жутковатое ощущение чуждости. Как-то я видел, что местные пацаны закинули детский трёхколёсный велосипедик в окно второго этажа, а затем издевались над отцом мальчика, который побоялся входить в особняк.

На самом деле, понимаю этого мужика. Сам особняк до сих пор внушает. Конечно, от былого величия осталась лишь жалкая тень: куски лепнины, выложенные камнем дорожки, тонущие в траве и чахлых лужицах, тёмные провалы пустых окон. Покосившаяся рама с разбитым стеклом покачивается, выдавая заунывную скрипучую ноту, от которой даже у меня волосы дыбом.

Жутковатое местечко. Надо будет местным киношникам подсказать локацию для фильма ужасов.

Лиза на моём плече глубоко вздыхает, но продолжает хранить гордое молчание. Судя по тому, что мне в спину упираются локти, она скрестила руки на груди. Вот ведь упёртая. Боится, а всё равно строит из себя недотрогу. Быть может, поняла, что я не собираюсь причинять ей боль? Я запру её внутри, минут десять послушаю всхлипы и выпущу. Будет орать — придётся выпустить раньше, а не то на Купеческом переулке появится новая легенда о призраке-истеричке.