Туман над Буревестником

Глава VI Пионер — всем пример!

За окном Москвича начали появляться первые усадьбы. Красивые, ухоженные. Улица была, не как в Султановке, пустынной, с где нигде понатыканными домами. Избушки стояли вдоль неё ровненькие, аккуратненькие, с заборчиками крашенными, из-за которых раскидывали ветви деревья садовые, ещё спящие, но уже готовые к пробуждению и бурному цветению.

На улице людей было мало: Живенькая бабуля с клюкой шкандыбала через дорогу, явно направляясь к калитке одной из усадеб. Семья, состоящая из двух молодых родителей и двух мальчонок-близнецов лет пяти, бодренько шествовала по узкому тротуару. Все нарядно одетые улыбающиеся. Скорее всего, поутру шли в гости к родителям. Чужих так рано не навещают.

Мимо Москвича проехало два автомобиля: Жигуль и Волга, новенькие, ладные.

Да, не приукрасила Марфа действительность, говоря о высоком достатке ракитинского населения. Деревня выглядела весело, домов много, люди не бедствуют.

- У них народу столько, что можно и школу организовать, и больницу. Ан, не разрешают. Только медпункт и почтовое отделение открыли. Всё в одном здании с сельсоветом. Там старший Ракитин и заседает.

- То есть, тут управляют Ракитины, как и во времена… - Начала Вера вопрос, да не закончила, увидев памятник Ленину, а за ним небольшую заасфальтированную площадь и красивейший терем. Аж непроизвольно причмокнула от восхищения.

Марфа, заметив реакцию племянницы, усмехнулась.

- Да. Красиво здесь. И у власти Ракитины. Народ им подчиняется. Люди тут хорошие, добрые, только слабые. Мало силы в здешней землице осталось. Даже удивительно, что именно Ракитин на алтарь лёг. До сих пор понять не могу, как такое могло случиться, при их то отступничестве.

- А мы в сельсовет поедем, к главному Ракитину? – Спросила Лиза.

Машина двигалась медленно, девочке очень нравился терем: и сам дом, и клумбы, раскинувшиеся вокруг него, пока пустые, но всё равно красивые, ухоженные. Сейчас как раз в одной из клумб капалась женщина. Сам сельсовет был больше похож на сказочные царские хоромы. Хотелось зайти в них, осмотреться, у печурки посидеть, котейку помиловать. Такое чудо девочка раньше только на картинках в книгах сказок видела.

- Нет. Не нужен он нам. – Ответила Марфа на вопрос девочки. - Домой к нему поедем. Там жена и бабка ждут нас. Я с ними вчера созвонилась. Дед три года назад помер от инфаркта. Прямо на работе. Тогда он сельсоветом управлял. Хороший был, хоть и с пути сбившийся. Когда-то за мамой твоей ухаживал. Да она выбрала Григория. Он, к слову, тоже из Ракитного. Из простых крестьян.

Вера невольно поёжилась. Сердце сжалось от тоски. Говорят, уныние — грех. Только есть одна из его разновидностей, что грехом и не назовёшь. Это, скорее, форма Любви к утраченному. Вот мамин платочек, вот папина книжка, а вот бабушкин клубочек, когда-то кошка Мурка с ним баловалась. Да только нет теперь ни маменьки, ни папеньки, ни любимой бабульки. Даже Мурка в саду закопана. А какая весёлая была. Вот так вспомнишь о них, горячо любимых, да и затоскуешь. Грех ли это?

Вера и не заметила, как слёзы по щекам потекли.

- Что ты, девонька? – Марфа заметила изменившееся настроение племянницы. – Уныние — грех. Все, кого мы любим, и не можем сейчас обнять, с Богом. Он промыл их раны, излечил. Он приласкал сердешных. Не нам плакать о них надобно, а им по нам. Унываешь, значит, Богу не доверяешь. Ну-ка утри слезу.

Вера постаралась успокоиться. А за окном Москвича появилась новая красота: изба, чуть меньше той, что сельсовет занимает. Тоже красивая, нарядная, за весёлым забором.

- Вот и приехали, - сказала Марфа. - Ты, Игнат, с нами не ходи. Надо будет, позовём. Оставайся в машине.

Игнат только покряхтел в ответ, а затем ловко выскочил из Москвича и услужливо открыл все его двери, из пропахшего бензином нутра тут же вышли женщины и девочка.

К тому времени к калитке с другой стороны от дороги подошла бабуля, одетая в женский короткий тулуп из овчины. Такой красивый, что и Вера и Лиза невольно залюбовались и захотели себе подобный.

- Утро доброе, гости дорогие. Проходите в дом, не побрезгуйте. – Звонко пригласила хозяйка.

Лиза и Вера удивились, какая она статная. В глазах уверенность и спокойствие. Черты лица ровные, достаточно молодые, не как у большинства старух. Возраст выдавал взгляд. Каким бы молодым не казался человек, его глаза всё о нём расскажут. Опыт, потери, перенесённые испытания — всё это не скроешь. И в глазах пожилой женщины можно было прочесть много скорби, лишений, сожалений. По правде, того, что в них было написано, хватило бы на лет сто, не меньше.

Хозяйка отворила калитку, отвесила гостьям поклон, жестом указала на дом, начинающийся, как и полагается, роскошно украшенным крыльцом.

Лиза чуть ли не вприпрыжку побежала к терему впереди всех. Вера Григорьевна даже устыдилась неприличной прыти дочери, но промолчала. Марфа и хозяйка заулыбались.

От Лизы шло столько света и тепла, что опытные женщины готовы были простить ей всё на свете. Да и что прощать? Стоит ли винить девочку за любопытство?

Сверху из сеней на крыльцо вышла женщина помоложе. В руках она держала ароматный домашний хлеб, увенчанный красивой гжелевой солонкой. По глазам молодая, внешне она казалась старше матери, родственные связи были очевидны. Седая, грустная, уставшая.

Увидев встречающую, Лиза притормозила, неуверенно обернулась к матери и двоюродной бабушке.

- Что ты встала? Поднимайся в дом, - ласково сказала старшая хозяйка терема, идущая позади всех.

Лиза зашагала вверх по ступеням, теперь уже чинно с достоинством. Поравнявшись со встречающей, девочка отломила кусочек преподнесённого хлеба, обмакнула его в краешек в соли, а затем с явным удовольствием пригубила. Этот ритуал школьница усвоила, когда в их школу приезжало высокое начальство из РОНО.

Благоухание свежей выпечки разносилось по двору, лаская ноздри людей. Казалось, только что выглянувшее из-за тучек солнышко потому и вышло, что захотело полюбоваться домашним хлебом, источающим приветливый манящий аромат.