Туман над Буревестником

Глава VIII Ната, Наташа, Наташенька

Все разошлись, и на дорожке, ведущей к дому, остались стоять только Лиза и Никита Митрофанович.

- Ну что, Елизавета Витальевна, - заговорил батюшка певучим голосом, - прошу в дом.

Девочка, всё ещё потрясённая, медленно пошла в указанном направлении. Сейчас внутри неё происходили странные процессы. Рушились лживые догмы, а на образовавшихся руинах росло здание правды. Пионерка приняла Бога, поверила и почувствовала своим магическим сердцем.

Когда Никита Митрофанович распахнул дверь перед гостьей, оба они увидели Марфу, Веру и Игната. Троица стояла в сенях, аки идолы языческие. Глаза их были расширены, а рты чуточку приоткрыты. Картина, надо сказать, забавная. И Никита Митрофанович с Лизой охотно бы посмеялись, не будь ситуация столь серьёзной и опасной.

- Что ж вы гости в сенях-то толпитесь? – Спросил хозяин.

- Так мы это…, - ответил за всех Игнат. – Были в доме у окон и видели…

- Хорошо, что видели.

- И что у вас каждое воскресение такое явление происходит? – Спросила Марфа, с трудом управляя собственной челюстью.

- Впервые увидел, дорогая моя. Не бывало подобного ни при мне, ни при моих предшественниках и учителях. – Никита Митрофанович сделал приглашающий жест рукой. – Прошу в горницу. Время-то обеденное. В печи яства для вас приготовленные. Марфа, окажи честь, накрой на стол. Сыграй роль хозяюшки.

- С удовольствием, - отозвалась Марфа и пошла впереди всех в жилую часть избы.

Следом прошествовали Вера, всё ещё не прикрывшая рот и не сумевшая признать за правду увиденное собственными глазами, сильно напуганная и подавленная, уже пришедший в себя Игнат, Лиза и улыбающийся батюшка.

Марфа накрыла на стол. Батюшка прочитал молитву. Все вторили ему. Вера Григорьевна и Лиза молились первый раз в жизни. Странно им было, что простые слова благодарности будто бы заполняют радостью пустоты, имеющиеся в душе каждого человека.

Скоро гости и хозяин сидели вокруг стола и с аппетитом поедали постные щи, картошку с солёными грибочками, да салат из осенних заготовок. Ничего мясного на столе не наблюдалось.

Когда перешли к чаю, Никита Митрофанович заговорил:

- Знаю, вы по делу ко мне явились.

- По делу, - согласилась Марфа. – И по очень важному.

- Наташенька моя вас интересует. Ведь так?

- Она сердешная. И уж прости, что будем бередить твою рану. По-другому не могём.

- Нет у меня раны, - отозвался поп на слова гостьи. – На всё воля Божия, и я её смиренно принимаю. То, что Ната, дочь моя, была избрана и наделена великим даром, честь для меня большая.

Батюшка замолк, грустно и внимательно посмотрел на Лизу. Продолжил:

- И вам советую с радостью и смирением принять уготованную участь. Страшная и недобрая сила в недрах земли пробуждается. Дочь моя и её товарищ смогли нечистоту эту придержать, но не остановить, не заключить на веки вечные в остроге, что для неё был создан великими моими предками много веков назад. Ваша очередь защитить всё сущее от гибели, не физической, но духовной.

- А разве не сметёт эта сила всё живое с планеты? – Спросила Марфа, с трудом принимая правоту священника.

- Многих неугодных уничтожит, а большинство поработит, заставит творить непотребства, перевернёт всё с ног на голову, лихих людишек к власти допустит.

- А неужто сейчас у власти не лихие людишки? – Спросил Игнат.

- Знаю я, что в лесах наших ты задержался не только из-за женщины достойной, - взгляд святого отца остановился на Марфе. – От несправедливости мирской прячешься. И ты прав, у власти сейчас кровопийцы и кровососы. Только трон под ними расшатан и обрушится. Будут они на него карабкаться и кусать друг друга, обрушивая всё больше. Заместь одних, угробленных правителей, придут другие, не лучше. Строй поменяют, а суть системы сменить не смогут. Старых идолов заменят новыми, только сущность у них будет всё та же, лживая, богоотступническая. И так во всём мире. До поры до времени, пока люди не пробудятся и не отринут ложь. Мир сможет очиститься от кривды сам и очень скоро, но только в том случае, если сумеем мы удержать то, что рвётся наружу. А не справимся… может, и его, зло подземельное, когда-то человечество одолеет. Но… кровавые века придётся пройти. Страшные.

- И пусть, - вдруг произнесла со злобой, доселе молчавшая Вера Григорьевна. – Пусть. Я дочь свою не отдам. Ни за что и никогда. Пусть хоть весь мир рухнет, Лиза останется. Богу нужна кровь моего ребёнка? Что он за Бог тогда? Не лучше этих ваших, вымышленных, кровососов.

Все посмотрели на говорящую. Глаза женщины пылали, в уголках возле переносицы серебрились и трепетали слезинки.

Батюшка очень по-доброму улыбнулся.

- Султановы. Не зря царскую фамилию носите. Сильные, непримиримые, скорые на руку. Остановись, женщина.

- Скажите ещё: «Не гневи Бога»… - огрызнулась Вера.

- Не скажу, - ещё шире улыбнулся поп. – Ибо Господь наш никогда не гневается. Он есмь Любовь, всепрощающая и всепринимающая. С чего ему гневаться?

- А разве не так церковники ваши учат?

- Церковники — люди и, увы, и в нашем братстве с каждым годом кровососов всё больше. Глядишь, не сегодня-завтра, выйдет церковь из-под опалы. Снова станет разрешённой, уважаемой и почитаемой.

- С чего бы это? – Не унималась Вера Григорьевна. Не нравилось ей, что батюшка уводит разговор в сторону от её дочери, которую некто неведомый готовит в агнцы на заклание.

- А с того, что религия, как и государство, — один из инструментов управления массами. Вампиры это уже поняли, только думают, как поделикатнее вывести из тени надёжно загнанную туда церковь.

- Получается, что и вы злу служите? – Вступила в разговор Лиза.

- Нет. Не получается. Как и у власти, так и в церкви, есть люди, а есть нелюди. Каждый сам за себя выбирает, кому служить, Богу или дьяволу. Только чем дальше, тем меньше людей в верхах остаётся. Неугодных оговаривают, позорят да и изгоняют, а некоторых и в тюрьму садят за придуманные преступления.