Туман над Буревестником

***

Когда дел в доме больше не нашлось, Вера Григорьевна подалась в светлицу, присела на краешек дочериной кровати да прикорнула. Неожиданно со двора раздался громкий лай пса Матвея, и только после послышался гул мотора.

К тому моменту, когда двигатель замолк, Вера Григорьевна уже выскакивала из сеней на крыльцо, а потом, рискуя упасть, бежала по ступенькам и двору, спеша впустить долгожданного гостя.

Отворив калитку, женщина бросилась на шею Петра Лаврентьевича. Ей всё равно было, что он подумает. Она нуждалась в его тепле, его касании, в его тёплом дыхании.

- Петенька, - заплакала Вера Григорьевна едва ли не навзрыд. – Что ж ты скрыл от меня? Что ж никому не рассказал?

Ничего непонимающий мужчина позволил себя обнять, ласково прижал женщину, которую любил с первых дней их встречи в далёком детстве. Скоро она отстранилась и повела его в дом, продолжая потихоньку всхлипывать. Помогла снять тяжёлую одежду, повесила её в горнице при входе, чтобы не застыла, предложила тёткины тапочки. Нога у той была дай Боже, по-мужицки крупная.

Когда Пётр Лаврентьевич уселся на лавку под образами, предложила чаю. Он не отказался. Однако в глазах мужчины видно было нетерпение. Понимал он, что позвала она его не от того, что соскучилась. Дело есть у неё, и не просто важное, а требующее каких-то очень сложных действий, возможно, противозаконных.

Пётр Лаврентьевич на всё был готов ради Веры, хоть в тюрьму, хоть на каторгу, хоть под расстрел. Что попросит, всё сделает. Понимал мужчина, что как только его любимая раскроет рот, старой жизни придёт конец, потому не торопил. Сама скажет.

- Пётр Лаврентьевич, - Вера Григорьевна внимательно посмотрела в глаза руководителя, постаралась сосредоточиться, мысленно напомнила себе, что он женат, и пару минут назад допущенные ею вольности непростительны. Спасибо, что не оттолкнул. – Я постараюсь по порядку объяснить вам сложившуюся ситуацию.

Минутная пауза, вздох. С чего бы начать?

- Я знаю, что вы здешний, из Лаврентьевки. Ваш род тянется от волхвов. Век за веком ваши предки в церквях служили, людей спасали и мир защищали.

У Петра Лаврентьевича от услышанного расширились глаза. Что угодно он ожидал сейчас услышать, только не это.

- На ваших глазах…погибли все ваши родные…, - она видела, как он меняется в лице, как глубокая боль искажает любимые черты, но не могла остановиться. – Вы ходили в обычную школу, но не из приёмной семьи, а из детского дома. Я помню, что на родительские собрания приходила какая-то женщина. Это была ваша воспитательница?

- Это была заведующая. Она жила в детском доме, а я с нею. Она меня усыновила и не позволила отобрать у меня фамилию. Она же устроила меня в обычную школу, чтобы вырос нормальным. – Услышь Пётр Лаврентьевич рассказ о себе от другого человека, даже от жены, непременно бы взорвался. Но с Верой он так поступить не мог. Ей можно всё, даже копаться в его прошлом. Даже погубить его, если захочет. Впрочем, он чувствовал, что она уже начала губить его.

- Где она сейчас?

- Умерла, когда я заканчивал школу. Сразу после выпускного. – Снова боль. Неужели эта женщина позвала, чтобы бередить его раны?

- Прости… - Вера Григорьевна взяла его руку, сжала, вспомнила, что нельзя, отпустила. – Знаете, как я догадалась обо всём, что сейчас вам рассказала?

Он внимательно посмотрел в её глаза, и вдруг в его лице стали происходить странные метаморфозы. Выражение сделалось такое, будто бы видит он эту женщину впервые, не знает, кто она такая, и не намерен вникать в бред, который она несёт.

- Вы совершенно правы, - Сказал мужчина с суровой отчуждённостью строгого руководителя. - Мои родители, братья и сёстры и прочие родственники действительно погибли. Как вы и сказали, я из этих мест. Только не было никакого расстрела. Утонула моя семья в той самой реке, что мимо лагеря протекает. Плыли мы по ней в утлом судёнышке из селения, что на том берегу. На свадьбе всю ночь гуляли. Всё бы хорошо, да на корягу какую-то в темноте налетели. Из тех, кто на борту был, только я уцелел. Выловили меня едва живого. Много месяцев я в горячке провалялся. Та женщина, что меня усыновила, доктором тогда была. Выхаживала меня, с того света вытянула. Только благодаря ей, я сейчас с вами, Вера Григорьевна, разговариваю. Ниной её звали, Ниной Константиновной Мухиной. Она из деревни, где мы праздновали накануне крушения. Её единственная дочь тоже в ту ночь утонула. Всю любовь, что дочери причиталась, мама в меня вложила. И я ей ответил тем же.

Пётр Лаврентьевич с горечью посмотрел на Веру. Пожалуй, и ей, такой родной, такой любимой, он не простит эту боль, причинённую столь грубо.

- Ты меня позвала, чтобы окончательно разбить мне сердце? Вот скажи, зачем тебе моё прошлое? Что оно меняет?! – Его голос едва не сорвался на крик.

- Тише-тише, - Вера Григорьевна приложила палец к губам. – Лизу разбудите.

- Значит, история с её болезнью всё же правда?

- Не совсем. Пётр Лаврентьевич. Не обрывайте свой рассказ. Закончите, раз уж начали.

- А что заканчивать… - Пётр Лаврентьевич подумал, что как только выполнит её просьбу, сядет в машину и уедет в город, а там уже созвонится с товарищами из области и примет пока что открытое предложение о повышении. Хватит надеяться и ждать непонятно чего. – Мозг мой защитил меня. Забыл я крушение и по сей день не вспомнил. Маме коллеги советовали сменить мою фамилию, чтобы вовсе отрезать от той страшной травмы. Она отказалась, сказала, что фамилия — единственное, что мне осталось от прежней семьи. Когда я полностью поправился, она сменила работу. Стала заведующей детского дома. В родные места ни она ни я никогда не возвращались. Дочь её так и не выловили из воды. Условная могила девушки стоит на городском кладбище. Есть там с десяток погребений, с тем крушением связанных.

- И твои…

- Нет. – Сказал Пётр Лаврентьевич, вздрогнув.

- Прости, что бережу рану, но где тогда они захоронены? – Спросила женщина достаточно грубо, чувствуя, как собеседник так же грубо от неё отстраняется.