Туманные перспективы, или попробуй убежать от судьбы

24

Оно не имеет глубины, ширины и высоты, но в то же время его можно измерить. Оно было вчера, есть сегодня, и будет завтра.

Оно идёт.

Оно может стоять.

Или лететь.

Иногда оно течёт. Как вода. Бежит, не останавливаясь, огибая преграды и подтачивая острые углы. Оно относительно, бесценно и беспощадно. Оно - тот единственный ресурс, который невозможно восполнить.

Ведь оно никогда не останавливается.

Но только не у меня.

Я.

Могу.

Останавливать.

Время.

Это совершенно не укладывается в голове. Это противоречит всему тому, что я когда-либо знала. Ведь если возможно изменить константу, единственную постоянную в этой постоянно меняющейся системе мира, то всё остальное не имеет значения. Немецкий физик Гейзенберг, земля ему пухом и небеса в придачу, говорил, что время возникло вместе с миром, оно принадлежит ему, и поэтому в то время, когда не существовало вселенной, не было никакого времени. Время – неотъемлемая часть мира, его четвертое измерение. Это как…. Как солнце, встающее каждый день на востоке. Как отношение длины окружности к её радиусу. Как Гришка из пятого «в», вечно путающего двери «м» и «ж».

Нет, я не могу повернуть его вспять или вернуться в прошлое, но каждый раз выстраивая путь, я на мгновение – понятие «мгновение» очень растяжимое как выяснилось, - останавливаю время в точке прибытия. Разрыв пространства, вызываемый моими действиями, можно сравнить с допзагрузкой посудомойки. Допустим, включили вы её мыть тарелки с кружками, и через пять минут под полотенцем обнаружили ложку. Можно, конечно, прополоскать её под проточной водой в раковине, но, как правило, ложку отправляют в вдогонку к остальной братии, купающейся в специальной пенке. Вы открываете дверцу посудомоечной машины, и процессы в ней прекращаются – всё замерло. Кладём ложку, закрываем дверцу и через пару-тройку секунд можно услышать шум возобновивших работу механизмов.

Выстраивая путь, я открываю дверцу посудомоечной машины, но в отличие от нутра кухонного агрегата, у меня замерли даже капли, падающие с неба.

- Не двигайся. Осматривайся не только глазами, но и внутренней энергией, твоей марсаали.

- Это как?

- Сосредоточься на ней. Позволь ей расшириться, отойти настолько далеко, насколько необходимо твоему физическому зрению.

- Ммм…. А она не развеется по ветру?

- Конечно, нет. Она часть тебя, ты же не может развеять себя саму.

- Ну, я могу отрезать волосы. Или ногти. Наконец, выдавить прыщ. Это считается?

За спиной послышался смешок.

- Смотри и запоминай.

Мы стояли на вершине горы, где дули довольно сильные холодные ветра и часть каменной поверхности была занесена снегом. Я ёжилась от холода, переступая с ноги на ногу и вспоминала тёплый воздух в низине. Мару вытащил свой нож и медленно, видимо, чтобы я запомнила нужные движения, водил им в воздухе. Сначала это напомнило черчение пентаграммы, потом иероглифа, а когда он сделал пару резких движений, решила, что это больше похоже на роспись под приказом – ознакомлен, комдив Иванов.

- Повтори, - потребовал мару.

Круг, влево диагональ, вправо зеркально, волнистой сверху…

- Плавнее, иначе получишь другой результат.

Круг, влево диагональ, вправо зеркально, вооооолнистой сверху, росчерк снизу вправо, загогулина через весь рисунок…

- Не верно. Начинай сначала.

Круг, влево диагональ, вправо зеркально, волнистой сверху, росчерк снизу вправо, загогулина через весь рисунок…

- Нет. Ты забыла вот это движение. Сначала.

Круг, влево диагональ, вправо зеркально, волнистой сверху, росчерк снизу вправо, росчерк вверх, загогулина через весь рисунок, росчерк вниз и не отрываясь знак бесконечности, охватывающий всё.

Ткань пространства вздрогнула под моей рукой.

Я вместе с ней.

- А теперь сверху вниз открывай путь.

Сердце заколотилось, потому что я знала результат. Словно вспоротое брюхо, пространство взирало на меня своей пустотой, чёрной, бесконечной, одновременно манящей и отталкивающей. Отголоски человеческого прошлого, когда вокруг была первобытная природа и человекообразные обезьяны, осознавшие себя, вопили об опасности. Бежать, спрятаться и переждать. Биологическая программа самосохранения, благодаря которой человечество выжило. Разум же, которому присуще любопытство, тянулся к неизведанному, непонятному, новому. А что там, за этой горой? А что будет, если я стукну палкой по дереву? Или брошу кусок мяса в огонь? Или фен в ванну?

- Хорошо. Дай руку.

Я послушно протянула левую ладонь.

- Волна идентична, проблем не будет.

- Волна? Какая волна?

Ответа я не услышала. Мару шагнул в пустоту и потянул за собой.

Сам переход мне не запомнился. Может, потому что он был мгновенным, может, потому что от страха я зажмурилась. Лишь лёгкое пожатие ладони напомнило о том, что мы должны были куда-то прийти.

- Не двигайся, помнишь?

Голос у мару был какой-то другой, более низкий. Я бы даже сказала, грозный какой-то.

- Глаза открыть можно? – спросила я таким же басовитым голосом.

- Нужно. Просто не двигай другими мышцами.

Конечно же, сразу захотелось почесать нос, под левой коленкой и кажется пятку правой ноги. Послушно открыла глаза.

Вокруг было странно. Изогнутый рельеф гористой местности фиолетово-розового оттенка, громадные пузыри, парящие над поверхностью и клубы пара какого-то ядовитого оттенка, вырывающиеся из-под бурых пятен на клочках земли, окружённых булькающей жидкостью. Сейчас весь этот импрессионизм застыл и как бы намекал о том, нам здесь не место.

- Мы где? – спросила я тем же басом.

Что-то заворочалось в памяти. На базовых занятиях по химии взрывчатых веществ нам говорили об изменении голоса из-за какого-то компонента в воздухе. С детства помню, что от гелия из шариков мы все писклявили, а вот чтобы так басить – это только в теории. Забыла, блин. Ничего, вспомню. Как обычно, в самый неподходящий момент. Часа в три ночи.