Туманы Анауака

Часть 3.

Каждую ночь, когда луна Мецтли скрывалась за вершинами пирамид, а дым копали[1] устремлялся к звездам, раб по имени Тоноак, чьи руки раньше лелеяли землю и ласкали маисовые зерна, а теперь знали лишь тяжесть камня, слагал стихи. Они острые, как обсидиан и нежные, словно лепестки цветов, полнились болью и любовью к свободе. Он пел о свете, который увидел в глазах принцессы Маноии, чьи волосы свивались из солнечных лучей. Он пел о ее губах, что манили, точно спелые плоды. Он плел полотно из воспоминаний о тех временах, когда брат его Коатль был жив, а сестрица Иолцин не стала рабыней воина-ягуара. Он пел о ее чистоте, теперь попранной. Он вспоминал гордый народ миштеков, принесенный в жертву жадному богу солнца Уицилопочтли, богу, что не прощал измен. Его слова пронизывали страдания, точно копья, но они же рождали и любовь.

Он узнал ее по аромату цветов, что неизменно следовал за ней. Маноия молча подошла и, скинув свой плащ из перьев кетцаля, села рядом.

Она приходила почти каждую ночь, хотя ее дядя, Тлакаелель, запретил.

— Ты прервала жертвоприношение, девочка, — его взгляд мог пригвоздить к земле кого угодно. — Ты понимаешь, какого врага ты себе нажила? Тламакацке не простит тебе этого. Ты перед всеми жителями Теночтитлана заявила, что Уицилопочтли останется голодным. Зачем ты вмешалась и спасла пленного миштека?

Маноия не нашлась что ответить, кроме как повторить свою историю про сны.

— Кетцалькоатль послал мне его, — сказала она, гордо вскинув голову. — И я слушаюсь. Бог лучше жреца знает, чье сердце не подходит для ритуала.

Тлакаелель не мог ее переубедить, но видеться с пленным запретил. Если этот миштек не станет жертвой солнцу, то он станет рабом, таково желание тлатоани Мотекусомы.

— Ты могла подорвать власть отца своего, — не унимался дядя. — Если бы народ взбунтовался? Тламакацке может вывернуть твой поступок в свою пользу, и на камень ляжет не только твой раб, но и ты сама. Тогда ваши сердца сгорят вместе. Даже я не смогу защитить тебя, глупое дитя.

Чихуакуатль питал привязанность к племяннице, но каким бы могущественным он ни был, не смог бы пойти против народа.

Когда грянул праздник в честь Пернатого Змея, а жители Теночтитлана, опьяненные октли[2], танцевали в свете костров, Маноия тихо выскользнула из дворца. Она нашла Тоноака за стеной из каменных блоков, которые рабы готовили к строительству. Он сидел, устремив глаза к звездам, выглядывая ту самую, что зажег сам Кетцалькоатль[3].

— Зачем ты спасла меня, принцесса? — Тоноак не осмеливался глядеть на нее, боялся, что ослепнет от ее света. — Разве ты не страшишься гнева своих богов?

— Мой бог мне и велел освободить тебя. — Маноия села рядом. — Мои сны говорили о тебе. В них ты был человеком с крыльями из стихов, что уносил ветер.

— Я всю жизнь молился 9 Ветру, и вот куда он меня привел.

— Значит, он услышал тебя и послал меня.

Тоноак, наконец, посмотрел ей в глаза, которые показались ему прекраснее звезд, что ярко горели в ночи. Они просидели до рассвета, говоря о снах и стихах. Когда небеса окрасились кровью солнца, Маноия вернулась во дворец, оставив Тоноаку аромат цветов и надежду, объятую печалью. Она – принцесса, а он – раб. Их союз обречен. И все же, он мог видеть ее, хотя бы издали, и знать, что там, во дворце, она думает о нем.

Однажды ночью Маноия прокралась к нему, обойдя стражу.

— Давай сбежим на время, — сказала она и потянула его за руку. Ночь будто была на их стороне, погасив все ночные светила. Но Маноия знала, куда идти.

Сад благоухал, и у Тоноака закружилась голова от запаха цветов и близости принцессы. Они углублялись все дальше по мощеной дорожке, пока не уселись под огромным древом почотль[4]. Маноия коснулась пальцами рабского клейма, что выжег беспощадный металл на загорелой коже. Тоноак громко вздохнул, почувствовав, как стук в груди ускорился, а по телу разошлось волнение, словно круги на воде. Она взяла его грубую ладонь и приложила к своей щеке.

— Почему ты молчишь? — спросила Маноия.

— Мое сердце томилось в ожидании, чтобы увидеть тебя. Даже камень, брошенный в бездну, находит дно. Мое же сердце падает вечно. Я вечно буду ожидать тебя. Но, я боюсь. Вовсе не за себя. Боюсь, что тебя подвергнут жестокому наказанию, если увидят со мной.

— Мы с тобой, как эти цветы, — Маноия указала на кокошочитль. — Нас можно сорвать, но все же мы крепко держимся за землю корнями. Я знаю, чего хочу. А ты?

Тоноак бережно коснулся ее волос. А затем, словно боясь спугнуть прекраснейшую из бабочек, накрыл ее уста своими. Его кожа пахла потом и землей, ее ванилью и какао. Где-то загремело, и небо разрезала вспышка молнии, осветив лицо Маноии. С неба полилась вода.

— Тлалок[5] не одобряет нас, — засмеялась Маноия.

— Даже если так, его небесный огонь все равно не полыхает сильнее, чем любовь в моей груди. — Тоноак поцеловал ее ладонь, которая успела впитать запах дождя.

Дрожа от холода и волнения, Маноия прижалась к его горячему телу. Ее тонкое белое платье промокло, обнажая кожу, по которой уже бежали слезы Тлалока. Когда они возвращались, дождь закончился.

Маноия знала, что ходит по опасному обсидиановому лезвию. Рабов наказывали и за меньшее, а знатных женщин принуждали себя закалывать, дабы очистить честь рода. Ее тело должно было оставаться нетронутым, чтобы она могла продолжать видеть сны, так говорили жрецы. Но цветок любви уже давно распустился в ее сердце. Зачем ей видеть сны, если в них не будет Тоноака? Его глаз цвета какао, его губ, прикосновение которых подобно самым дорогим тканям. Их любовь зародилась быстрее, чем падение пера птицы кетцаль, но разве не за этим добрый бог Кетцалькоатль привел Тоноака в ее сны? Стихи, что произносили его уста, жгли ее душу, лишая любого страха. Их жизни были разделены народом мешиков, что выстроили стену из сословий, приблизив ее к трону, а его низвергнув до раба. И между ними вздымались сотни ступеней, которые невозможно преодолеть, не проронив ни капли крови. И если им не суждено было вместе прожить эту жизнь в мире живых, то может в другом мире все могло сложиться иначе?