Туманы Анауака

Часть 6.

Снедаемый гневом, тламакацке стоял в полумраке святилища, протянув испачканные синей краской руки к глиняной чаше, над которой курился дым.

Он проклинал день, когда на свет появилась принцесса, и осуждал себя за то, что не принес в жертву жалкого миштекского раба. Тламакацке столько раз взывал к Уицилопочтли, молил восстановить порядок, одарить его силой, которая бы отвернула сердца людские от ядовитых слов незрячей девчонки. Безумная, какому богу она отдала свои глаза? Но Уицилопочтли оставался глух к мольбам верного жрица. И тогда тламакацке озлобился. Столько жизней он принес богу войны, а что взамен? Неуважение. Неужели боги слепы? Но кто-то должен видеть все. Он долго готовился к этому ритуалу.

— Миктлантекутли! Владыка костей! Я, раб воли твоей, зову тебя! Прими дар и яви свой лик.

Тишина окутывала каждый угол святилища, но потом земля затряслась, вытолкнув из себя, точно женщина младенца, трон из черепов и веток, на котором восседал бог мертвых. По святилищу распространился запах гниющей плоти.

— Ты звал меня, жрец? — Голос бога смерти звучал как скрежет ножа по камням. — Несмотря, что подношения твои были жалкими, я все же их заметил.

Тламакацке упал на колени, его лоб коснулся холодного пола. В горле пересохло, но он выдавил:

— Великий Миктлантекутли… я лишь просил сил, чтобы…

— Лжешь! — Владыка Миктлана двинулся вперёд, и следы его превратились в иней. — Ты просил власти над живыми. Хочешь заменить солнце моей тьмой? Я насквозь вижу твою душу. Что же… я одарю тебя тем, чего ты так жаждешь.

— Что ты хочешь взамен, о, владыка Миктлана?

— Твою преданность. Каждое полнолуние ты будешь приносить мне десять сердец — не рабов и преступников, а принцев, воинов, поэтов. Взамен же ты будешь жить вечно. Не как человек, а как тень с силой бога. Ты переживешь империи, будешь править из-за тронов, а твое имя станет страшнее любой болезни. Но сначала…

Миктлантекутли наклонился, и его дыхание, смердящее металлом и разложением, обожгло лицо жреца:

—…принеси мне сердце той, что смеется над моими законами. Принеси мне Маноию.

— Но эта девчонка под защитой Кетцалькоатля.

— Сделай так, чтобы все поверили в ее безумие. Чтобы тлатоани поверил.

Владыка мертвых приказал тламакацке обмакнуть нож, что каждое жертвоприношение вырезал сердца во имя бога солнца, в своей крови. Свет и тьма слились в обсидиановом лезвии.

— Теперь каждая жизнь будет принадлежать мне, — сказал Миктлантекутли и растворился в тумане.

С этой ночи каждую полную луну на вершине теокалли десять поэтов или десять воинов прощались с жизнью на жертвенном камне, во славу бога мертвых. Тламакацке заманивал их речами, и те покорно следовали за ним, точно околдованные. Близился восемнадцатый месяц, когда Уицилопочтли, богу солнца, отдавались лучшие воины. И тламакацке все это время нашептывал тлатоани Мотекусоме, что Маноия, дочь бывшей рабыни, собрала вокруг себя слишком много почитателей. Люди поклоняются ей, словно она – богиня. Они ценят и уважают ее больше, чем самого великого тлатоани. Яд лился в уши правителю Теночтитлана из уст жреца, получившего дар убеждения из мертвого мира. Да, теперь он имел власть над живыми и, точно так же, как стихи Тоноака, влиял на людские сердца. Но не радость и вдохновение несли слова его, а страх. Оплетенный паутиной лжи, тлатоани поверил жрицу. С приближением месяца бога солнца тьма все больше окутывала подлунный мир. Дожди заливали чинампы, и народу грозило остаться без пропитания[1].

— Принцессу требует себе Уицилопочтли, — настаивал тламакацке. — Она – невеста смерти. Сны ее – не милость Кетцалькоатля, а происки ложного бога. Ее нужно принести в жертву на солнечном камне.

— Подумай, брат, она ведь твоя дочь, — противостоял ему Тлакаелель. — Не стоит отдавать богу своих детей.

Но разум тлатоани был уже отравлен. Тлакаелель взывал к его здравому смыслу, отцовской любви и просто милосердию, но все было напрасно. Тогда он приказал Маноие бежать.

— Я не покину Теночтитлан, — отрезала она.

— Безумная девчонка, ты умрешь, — настаивал чихуакуатль. — Тебя принесут в жертву, и никто тебе не сможет помочь.

Но Маноия его будто не слышала, устремив взгляд своих незрячих глаз куда-то вдаль, сквозь завесу подлунного мира. Она давно заметила, что что-то в жрице изменилось. Его тело обвивали, точно щупальца, нити, тянущиеся из самого Миктлана. Маноия гадала, что же мог сделать тламакацке, чтобы заслужить милость мертвого мира.

Отчаяние поселилось среди людей, чьи урожаи гнили. «Чем мы провинились, великое солнце?» – вопрошали они. Каждый день тламакацке приносил жертвы на вершине Великой пирамиды, только не солнце они питали, а черные реки Миктлана. Народ бесновался, а жрец, взывая к его гневу, требовал отдать сердце принцессы. Тлатоани не мог пойти против голодных людей. Что есть жизнь дочери, если солнце грозится потухнуть навсегда, рассуждал он.

Когда Маноию, тело которой испещрили синие узоры, вели на заклание, она уже четко видела своим внутренним зрением, куда уходят души принесенных в жертву. Жрец открыл врата в Миктлан, а кинжал его, некогда изготовленный для бога солнца, теперь чернел темной магией Миктлантекутли. Поднимаясь по ступеням Великой пирамиды, Маноия впервые взывала к Уицилопочтли, богу, что не прощает измен.