Туманы

Глава 1 - Детство чужеземца

В ту ночь была омерзительная погода. Чернеющие под ночным небом холмы забелелись снегом. Ветер, словно огромными ручищами, смахивал с гор снег, и тот порывисто бил в деревья, бил в шею, в лицо и ладони. Ужасная погода. Злая погода.

В такие ночи отец накрывал маленького Элейфра двумя шкурами до самой рыжей макушки и крепко прижимал к себе. Когда отец храпел, Элейфру снилось, что он спит под боком огромного волка, и грудь этого волка кряхтит от каждого вздоха, потому что волк скалился на злую погоду. Сильный вздох ветра заунывно засквозил в щели, засвистел. Вместе с холодным воздухом на волосы Элейфра ложились колючие снежинки — возможно, прямиком с верхов холма.

Мальчик высунул нос из-под шкур. Он вдыхал холодный воздух и чуял запах замерзшего леса. Сон еще не отпустил его: во сне этом он невесомым ветром мчался над логовами волчьих стай, над дуплами рыжих, как он сам, белок. Он видел, как восходит солнце, как лучи целуют его светлые глаза, и все в глазах становится оранжевым, словно пламя. Элейфр разомкнул веки, осознавая, что сон ему уже не снится. Однако глаза его взаправду видели пламя: Хверна — бледновласая, худая, подобно жерди, женщина — нависла над пламенем в чарке. В тонких ее руках друг о друга бились гадальные камни. Не смея тревожить пугающее таинство, Элейфр был тих, как мышь. Несколько камней звонко упали у колен женщины. Хверна оперлась о холодную землю, немигающе всматриваясь в символы на них. Услышалось злобное стенание, а затем снова стук гладких камней. Мальчик погрузился под шкуры, однако разбудить отца не решился, хоть и был до побеления лица напуган. Он лежал, видя перед собой черноту. Он знал, что от страшной Хверны его отделяют две шкуры, и, возможно, колдунья сейчас глядит ему прямо в глаза, глядит сквозь укрытие. А может, нависла над ним, как над пламенной чаркой, и бормочет неслышные проклятья, ведь Хверна ненавидела его всем сердцем. Элейфр не выносил неизвестности, как и его отец. Отец этого мальчика был сильным человеком — именно он не единожды возглавлял набег и кражу, смелее и бесстрашнее, чем кто-либо. Его отец, насколько его помнил Элейфр, всегда стоял непоколебимой горой посреди поверженных, посреди самой смерти. Отец Элейфра вонзался, подобно мечу, в сердца лесов, где жили они — серые твари, нисколько не страшась их. Могущественный воин многих заставил пройти мимо, ссутулив холку. Вот только Элейфр был куда трусливее отца. Бездвижно зарывшись в шкуры, он дожидался наступления утра под глухое биение собственного сердца.

Когда мальчик разомкнул веки во второй раз, над ним высилась Хверна. Длинные волосы колдуньи разметались по чёрному меху жилета, который огибал тонкие плечи.
— Ну чего вылупился, будто смерть увидел? — расхохоталась она.
Элейфр услышал голоса со двора хижины, и на сердце стало тише. Было утро, раннее утро.
— Отец ушёл? — спросил малец, не покидая шкурьёвого логова.
Хверна недобро загляделась в глаза Элейфра:
— Ушёл-ушёл. Всегда ведь уходит, и сейчас ушёл, твой отец. — Голос колдуньи ласкал слух, если только она не бормотала свои заклинания. Голос этот был куда звучнее многих других, когда те нашептывали чудесные истории своим детям. Хоть Элейфр и не был сыном Хверны, он жалел, что колдунья избрала лепетать проклятья над чарками, нежели быть иной — быть для него матерью.
— Айда, поможешь мне… — протянула руку колдунья. Ногти её тощих пальцев были остры и белы от холода. Элейфр не стал браться за руку. Женщина, подобно вороне, ухватила его и грубо вызволила из тепла: — Не слушаешься? Там, где наши родные земли, такие мальчишки, как ты, не нужны. Подобных тебе детей, Элейфр, у нас на родине сами матери выдворяют из своих домов. Хочешь, я тебя тоже выброшу? Оставлю в лесу одного, а всем скажу, что Элейфра утащили волки.
— Пусти, колдунья! — пригрозил мальчик.
Хверна ядисто улыбнулась, накрыв кулачок Элейфра ладонью:
— Не страшишься, что ручонки отсохнут?
— Разобью твои диковины, если отсохнут! — закричал малец, подразумевая под «диковинами» гадальные орудия колдуньи. Глиняные человечки, окрашенные золой, были для этой женщины сокровищем, к которому не мог прикасаться даже её возлюбленный муж. Но на угрожающий вид мальчика Хверна лишь рассмеялась. С женским смехом постепенно смежилось многоголосье со двора: вскоре семеро мужчин прошли в хижину, отогнув увесистый полог. Увидев Хверну, они переглянулись меж собой и утихли. Самый первый из вошедших окинул мальчишку взглядом, и во взгляде этом не мыслилось ничего доброго. Освобождая могучие плечи от связки сырого хвороста, мужчина начал говорить:
— Права ты была, Хверна. Пало на ногу Бьёрну трухлое бревно с высоты. Нынче мучается Бьёрн с хворым пальцем — усинел тот.
— Я всегда права, — вклинилась Хверна прежде, чем говорящий закончил молвить. Вероятно, колдунью обозлило то, что люди смешливо переглянулись. Она продолжила: — А если не уйдёте из леса до полной луны, то все сдохнете! Враг идёт уничтожить вас, идёт одарить ужасной смертью! — Тощий палец обвёл всех до единого.
— А ну! Чтоб тебя, дура! — взревел мужчина, бросив в женщину связку сухих веток. Ветки с хрустом столкнулись с тонкой грудью Хверны и упали к её ногам, похожие на кривые лапки ворон. Колдунья озлобилась. Мужчина пылко заорал:
— Поганый твой язык! Брехня льётся изо рта твоего, как грязь по концу зимы!
— А что бревно? Разве не упало оно? — крикнула Хверна.
— Да, так и вышло, но потому, что ты накаркала! Что сделал тебе Бьёрн?! — сказал сквозь зубы тот.
— «Да, так и вышло» — вот что я скажу, глядя на тебя мёртвого, — гадючно произнесла колдунья. — Глядя на всех вас.
— Ты источник всех наших бед, треклятая Хверна! Лучше бы нам с тобой не водиться! — громко отозвался некто из толпы мужчин. — Того гляди, ещё каких несчастий на нас накличешь, коза чёрная! Вот увидишь — не видеть тебе родных земель после слов твоих, помрёшь на чужбине! Вот и обернулась твоя чернь против самой же!