Тунисские напевы

Песнь седьмая

Прошло десять дней, как Гайдэ была в гареме. Её по-прежнему готовили к встрече с господином. Каждый день проходили занятия музыкой, танцами и стихами. Асира была требовательным и строгим учителем, а Гайдэ не очень способной ученицей. Арабские стихи ей не нравились. Струнный уд со своим коротким грифом и округлой формой неловко лежал у неё в руках.

В комнате старших наложниц висели новые часы, неизменно отчитывающие долгие мгновения занятий. Часто Гайдэ с горестным чувством рассматривала их жёлтый циферблат с коричневыми римскими цифрами. Не редко маятник усыплял деву, во время заучивания странных песен. А меж тем орёл, чудно вырезанный на вершине часов, более всего вызывал внимание девушки. Он казался свободным. Висевший над циферблатом, над деревянными горшками и колоннами, отточенными несколько хуже, чем гордая птица, орёл будто был выше самого времени.

Произошло ещё несколько изменений, которые мужчинам показались бы неважными, но женщины весьма расстроились бы, не узнав их. Волосы Гайдэ подстригли, теперь они были чуть ниже плеч.

– Экая цыганская манера, – приговаривала Асира, расплетая две длинные косы, – негоже будет так появиться пред господином.

Новая стрижка пошла на пользу Гайдэ. Распущенные волосы струились в кажущемся беспорядке. Локоны у самого лица иногда падали на ланиты, подчёркивая бледность кожи, которая появилась, когда сошёл загар, ибо на улицу наложницы не выходили.

Что же до Кирго, то они с ним ещё больше сблизились, каждый вечер болтали, когда в сопровождении Гайнияр и Мусифы, но чаще без них. Обо всём на свете, кажется, они уже поговорили; да и юноша стал смелее: больше шутил, улыбался, и даже иногда подтрунивал над Гайдэ. И всё же он до сих пор не понимал своих чувств. Душа, обитавшая в его искалеченном теле, была столь же искалечена. Хотя вы можете решить, что недуг его не столь печален, всё же нельзя не сознавать важность для мужчины того, что делает его собственно мужчиной.

Однажды вечером они особенно развеселились, будто был какой-то праздник. Они сидели в её покоях и по какой-то причине были одни. Кирго заливался смехом, а Гайдэ со словами: «ах так», ударила его большой бархатной подушкой. Тот, недолго думая, отвечал ей. И они долго бесились, пока оба не устали, не задохнулись от смеха и не упали друг на друга. Когда Гайдэ неожиданно повалилась на Кирго, дыхание у него перехватило. Я не знаю талии более сладострастной и гибкой. Ее свежее дыхание касалось его лица; иногда локон, отделившийся от своих товарищей, скользил по горящей щеке юноши. Гайде прижала Кирго к своей груди и звонко засмеялась. Грудь пахла ни шелком, который покрывал её и ни благовоньями, которыми натирались наложницы. Она пахла женщиной: непередаваемый аромат одновременно сладкий и горький. Запах, от которого у Кирго закружилась голова, сердце забилось чаще, и краска ударила в лицо. Гайдэ извивалась, играла как кошка, смеялась. Кирго тоже пытался смеяться, но ему было не до смеха.

И вот, неожиданно, в один неприметный и скучный день в прихожую явился Ракыб – страж и хранитель господина, если кто-то забыл. Он сказал, что сегодня вечером сам господин Сеид придёт в гарем и что наложницам надлежит подготовиться к его приходу. Мысль эта была тут же передана Малеем всей округе, и начались пышные приготовления. Девы бегали из стороны в сторону, кидали одежды, советовались друг с другом, спрашивали: идут ли к серьгам туфельки et cetera. Даже Гайдэ как-то оживилась, она всё спрашивала у Гайнияр про господина. «Он очень мне противен; а странно: ни за что б я не хотела, чтоб и я ему так же не нравилась» – думала она. В комнате младших наложниц они вместе с Мусифой беспрестанно крутились перед маленькими ручными зеркалами. Гайнияр вплела себе в волосы лазурные ленты, некстати подчёркивающие её второй подбородок. Мусифа облачилась в розовые брюки и елек – жилет, плотно облегающий груди. Лишь Жария бездвижно лежала на своём ложе и смотрела в потолок, не сменив своего повседневного наряда.

В комнате старших наложниц происходило нечто другое. Все наложницы-декорации попеременно приходили советоваться с Асирой в выборе своего одеяния. Асира делала вид, будто она желает всем им только добра. Часто это было именно так, и она помогала. Но делала она это не из доброты, а скорее из желания казаться доброй и этим заполучить больше власти. Есть женщины, которых главная страсть повелевать. Они и полюбив, властвуют.

Наконец настал вечер. Двери прихожей открылись, и на внутренний двор взошёл Сеид, оставив своих охранников на улице. Представьте себе мужчину лет сорока, высокого, еще здорового, но с седыми волосами и потухшим взором, одетого в синее полукафтанье. Он сел на большой персидский ковёр, обложенный подушками, постеленный только для него. Несколько наложниц- декораций сидели в уголке с музыкальными инструментами: флейтами, удами, двухструнными ребабами. Музыка летела незатейливая и негромкая. Господин взял горсть винограда с серебряного подноса, стоявшего рядом.

Тем временем из покоев вышли все до одной наложницы, они обступили господина, приветствовали его и расположились рядом. Кто-то стоял поодаль, кто-то сидел вблизи, а рядом с ним остались две самого высокого статуса: по одну его руку сидела Асира, по другую, небрежно закинув ногу на ногу, Жария.

Гайдэ стояла рядом с Гайнияр у стены, подруги всегда стараются не разлучаться в таких обстоятельствах. Сеид сказал нечто обыкновенное и увеселение началось. Музыка зазвучала громче и трепетнее, все по очереди наложницы принялись танцевать, петь или читать трехстрочный стих.

– Мне же прислали в подарок новую. Где же? – заговорил Сеид, немного заскучав, – пусть покажется. Станцует или споёт.