Турецкий капкан

Глава 19. Пьяный визит и горькое открытие

Роман "Турецкий капкан"

Вечер обрушился на Сашу свинцовой тяжестью. Партнеры на совещании осмелились перечить его мнению, отец в своем привычном менторском тоне разнес его последние проекты в пух и прах, а ледяная отстраненность Алины в течение дня стала невыносимой. Внутри Саши клокотала глухая ярость, смешанная с чувством собственной никчемности, которое он тщательно скрывал за маской самоуверенности.
Он бежал от этого внутреннего ада в ближайший бар, словно ища спасения на дне стакана с янтарной жидкостью. Первый виски обжег горло, но не принес облегчения. Второй лишь притупил остроту обиды, оставляя взамен мутное раздражение. В пьяном тумане начали всплывать обрывки воспоминаний: колючий взгляд Кати после его циничного предложения в Турции, ее неожиданная стойкость, ее странная отстраненность в офисе.
И вдруг, словно удар молнии, в его сознание врезалась случайная картина – Катя, выходящая вечером из обшарпанного подъезда на окраине. Того самого подъезда, адрес которого он мельком видел в ее личном деле. А несколькими днями позже он мимоходом заметил, как Миша, этот тихий, незаметный клерк из его же компании, заходил в ту же самую дверь.
Эта пьяная догадка мгновенно сложилась в болезненную уверенность. Они… эта простушка и его подчиненный… что между ними происходит? Ревность, словно ядовитый цветок, распустилась в его душе, отравляя остатки разума. Его самолюбие, и без того потрепанное сегодняшним днем, взвыло от унижения. Его, Сашу Романова, наследника империи, выставляют дураком за спиной!
В порыве пьяной ярости и оскорбленного самолюбия Саша выскочил из бара, едва держась на ногах, и махнул такси. Он назвал адрес Кати, словно одержимый желанием увидеть своими глазами предательство. Подъехав к невзрачной многоэтажке, он с трудом выбрался из машины, его шаги были нетвердыми.
Найдя нужную дверь, он принялся яростно звонить, словно требуя немедленного ответа. Дверь открыл Миша. На его обычно спокойном лице отразилось крайнее изумление и неприкрытое раздражение при виде пьяного босса на пороге их скромного жилища.
"Что тебе нужно?" – голос Миши был резким, полным неприязни. Он инстинктивно преградил Саше путь.
"Мне… мне нужна Катя!" – прохрипел Саша, едва ворочая языком.
Из глубины квартиры раздался встревоженный голос Кати: "Миша? Кто там?"
И вот она появилась в дверном проеме, в простой домашней одежде, с растрепанными волосами. Она стояла слишком близко к Мише, в этой интимной домашней обстановке, которая красноречивее любых слов говорила об их близости.
Сашу словно ударили под дых. Его пьяный гнев мгновенно сменился холодным, обжигающим осознанием. "Вы… вы живете вместе?" – прошептал он, его лицо исказилось от боли и ярости.
Катя и Миша обменялись виноватыми, испуганными взглядами. Их молчание было красноречивее любых оправданий.
"Это не твое дело, Саша," – с вызовом произнес Миша, пытаясь защитить Катю.
"Не мое дело?!" – взревел Саша, теряя последние крохи самоконтроля. Вся его внутренняя боль, все сегодняшние унижения вырвались наружу. "Моя сотрудница! Эта нищая девица! Крутит шашни с моим подчиненным, живя с ним под одной крышей?! За моей спиной!"
"Мы просто соседи, Саша," – попыталась оправдаться Катя, чувствуя, как страх сковывает ее.
Но Саша уже не слышал. Пьяная обида и оскорбленное самолюбие затмили его разум. "Соседи?! Да я видел ваши взгляды! Вы оба меня презираете! Смеетесь за моей спиной!"
Он сделал нетвердый шаг вперед, пытаясь ворваться в их скромное жилище, но Миша решительно преградил ему путь. Завязалась короткая, пьяная потасовка, полная бессмысленной злости.
"Убирайся отсюда, Саша! Ты пьян!" – крикнул Миша, отталкивая его.
Саша споткнулся, едва не упав. Он злобно, ненавидяще посмотрел на Катю и Мишу, стоящих плечом к плечу в дверном проеме, словно союзники против него. В его глазах горела пьяная, иррациональная ярость.
"Вы… вы еще поплатитесь!" – прорычал он, прежде чем развернуться и, шатаясь, исчезнуть в ночной темноте, оставляя за собой лишь горький привкус разоблачения и надвигающейся беды. Внутри Саши бушевала буря – пьяная обида смешивалась с оскорбленным самолюбием и мучительным осознанием того, что его мир, и без того хрупкий, дал очередную, болезненную трещину.