Турецкий капкан

Глава 38. Рассветное прощание на чужом берегу

После той страшной ночи номер отеля превратился для Саши в личный ад, из которого нужно было бежать без оглядки. Он вышел на пустынный пляж, когда первые, робкие лучи рассвета начали окрашивать горизонт в болезненно-бледные розовые тона. Море, еще вчера такое манящее и спокойное, теперь казалось холодным, отстраненным свидетелем его непоправимой ошибки.
Он шел по влажному, зыбкому песку, его шаги были тяжелыми и неуверенными, словно он пытался сбросить с себя невидимый груз. В голове безжалостно пульсировали обрывки кошмарных воспоминаний: светлая улыбка Кати, ее последние, полные боли слова, оглушительный звук выстрелов, собственная агония и всепоглощающее отчаяние. Он чувствовал себя выпотрошенным, словно кто-то безжалостно вырвал из него не только сердце, но и саму способность чувствовать, оставив лишь зияющую пустоту.
Красота восходящего солнца, нежный морской бриз, свежий и влажный – все это скользило мимо него, не находя отклика. Мир вокруг утратил всякую ценность, превратился в бессмысленный фон для его внутреннего краха. Он убил что-то важное, чистое, и теперь ничто не могло заполнить образовавшуюся брешь. Раскаяние, холодное и безжалостное, грызло его изнутри, не давая ни единой секунды покоя. Перед глазами неотступно стояло лицо Кати, искаженное ужасом, в ушах звучал ее последний, полный упрека шепот, и эта картина преследовала его, словно неумолимый кошмар наяву.
Он бесцельно бродил по берегу, пока солнце не поднялось высоко в безоблачное небо, ослепляя своим блеском безмятежную лазурь моря. Но этот яркий свет не рассеивал тьму, сковавшую его сердце, лишь подчеркивал его абсолютное, леденящее одиночество в этом чужом, кажущемся райском уголке. Никто не мог проникнуть в бездну его раскаяния, никто не мог разделить его мучительное бремя вины.
Под утро, когда на сонный пляж начали выходить первые, еще нечеткие силуэты отдыхающих, Саша остановился у самой кромки воды, чувствуя обжигающе-ледяное прикосновение волн к своим босым ногам. Из кармана его джинсов блеснул холодный металл – пистолет, зловещий символ его роковой ошибки, орудие, отнявшее жизнь у самого дорогого человека. Тяжесть стали в ладони вызывала лишь волну омерзения к самому себе.
Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором возник живой образ Кати – ее лицо, искаженное невыносимой болью, ее глаза, полные немого упрека и непонимания. "Прости меня… за все," – прошептал он одними пересохшими губами, его беззвучный крик утонул в монотонном шуме набегающих волн.
Затем наступила тишина, абсолютная и окончательная, словно шум прибоя внезапно замер, а солнце перестало светить. На влажном песке осталась лежать лишь одинокая фигура, безжизненная и неподвижная, словно выброшенная на берег бездушная оболочка. Морской бриз продолжал ласкать песок, но не мог вдохнуть жизнь в тело, навеки застывшее на кромке вечности.