Турецкое наследство

Глава 8: Бегство и Погоня

Глава 8: Бегство и Погоня

Яхта «Сирена», Палуба

Лодка отчалила от белоснежного борта «Сирены» с резким рывком, едва не сбросив Айлин с жесткого сиденья. Она вцепилась в холодный, мокрый борт, не в силах поднять голову. Слезы текли ручьями, смешиваясь с солеными брызгами волн, хлеставших ей в лицо. Каждый вздох был похож на стон, вырывающийся из перехваченного болью горла. Перед глазами стоял тот ужасный кадр: Сельин, склонившаяся над Эмиром, ее нежный, властный жест, полный холодного триумфа. Этот почти-поцелуй. Этот шепот, который она не слышала, но чувствовала – ядовитый, змеиный.

Предательство. Слово жгло изнутри, как раскаленный штык. Не его. Он был беспомощным. Предательство доверия. Предательство тех хрупких мгновений понимания под звездами, когда она поверила, что за ледяной маской есть что-то настоящее. Она была дурочкой. Игрушкой в руках Сельин. Инструментом, чтобы подставить Эмира, выставить его посмешищем перед отцом, а потом вышвырнуть. И Сельин наблюдала! С катера! Наслаждалась зрелищем! И пришла забрать «свое», как хозяйка.

Лодка резала черную воду Босфора, увозя ее прочь от сверкающей яхты, ставшей символом ее глупости и боли. Айлин не оглядывалась. Видеть снова этот белый силуэт на палубе, этот ироничный прощальный жест – это было бы невыносимо. Она сжалась в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от стыда, от унижения, от всепоглощающей тоски, что разрывала сердце на части. Ветер выл в ушах, заглушая тихие всхлипы, но не заглушая голос матери, звучавший теперь с пугающей ясностью: «Держись подальше от них, Айлин. Они несут только горе!» Мать знала. Она всегда знала. А она, глупая, ослепленная надеждой и желанием помочь школе, полезла в самую пасть льва.

Дом Айлин и Фериде
Дверь захлопнулась за спиной Айлин с таким грохотом, что эхом отозвалось в тишине маленького дома. Она прислонилась к ней спиной, скользя вниз, пока не села на холодный кафель прихожей. Темнота. Тишина. Только ее прерывистое, хриплое дыхание и бешеный стук сердца. Запах дома – старых книг, воска, травяного чая – обычно успокаивал. Сейчас он давил, напоминая о нормальной жизни, которую она только что разрушила своим наивным доверием.

– Айлин? – Голос Фериде прозвучал из гостиной, тревожный, сонный. – Ты? Что случилось? Так поздно…

Шаги. Свет в гостиной включился, полоска света упала в прихожую, осветив Айлин, сидящую на полу, съежившуюся, с заплаканным, искаженным страданием лицом, в помятом вечернем платье, промокшем от брызг.

– Доченька! – В голосе Фериде прозвучал чистый ужас. Она бросилась к ней, опустилась на колени, обхватив дочь холодными руками. – Айлин! Что с тобой? Боже мой, ты вся мокрая! Дрожишь! Говори! Кто тебя…? – Она не договорила, но ее глаза, огромные и темные, полные древнего страха, уже знали ответ. Знать не могли, но чувствовали. Демирханы.

Айлин не могла говорить. Слова застревали в горле комом. Она лишь глухо зарыдала, уткнувшись лицом в плечо матери, ее тело сотрясали судороги отчаяния. Платье пахло морем, дорогим парфюмом с яхты и… предательством.

Фериде молчала. Она не спрашивала больше. Ее руки крепко обнимали дочь, но тело было напряжено, как струна. Она гладила Айлин по волосам, по спине, укачивая, как маленькую, но в ее глазах не было удивления. Была лишь горькая, знакомая до боли уверенность и леденящий страх, разгоравшийся с новой силой. Они добрались. Добрались до ее девочки.

Через какое-то время рыдания Айлин стали тише, перейдя в глухие всхлипы. Она отстранилась, вытирая лицо рукавом платья.
– Мама… – голос был хриплым, разбитым. – Я… я должна уехать. Ненадолго. Сейчас.

Фериде замерла. Ее лицо стало каменным.
– Уехать? Куда? Почему? Что они сделали? – Каждое слово было как удар молотка.

– Ничего! – вырвалось у Айлин с отчаянной силой. Она не могла рассказать. Не сейчас. Не о позоре, не о Сельин, не о его беспомощном теле на диване. Это было слишком больно, слишком унизительно. – Просто… мне нужно. Дышать. Подумать. Уйти отсюда. Ненадолго. – Она встала, пошатываясь, и двинулась к своей комнате, избегая материнского взгляда.

Фериде поднялась следом. Она стояла в дверях спальни, наблюдая, как дочь лихорадочно кидает вещи в старую спортивную сумку – джинсы, футболки, свитер, туалетные принадлежности. Движения были резкими, отрывистыми, продиктованными паникой и желанием бежать. Бежать как можно скорее.

– Айлин, – голос Фериде дрогнул. – Остановись. Поговори со мной. Не беги в ночь, как… – Она не договорила. Как я когда-то?

– Не могу, мама! – Айлин резко повернулась, в глазах – боль и отчаяние. – Не сейчас! Пожалуйста! Я… я не могу здесь оставаться. Не могу дышать этим воздухом! Я вернусь. Скоро. Обещаю. Но мне нужно… уйти. Сейчас.

Она захлопнула сумку, перекинула ее через плечо. Прошла мимо матери в прихожую, схватила легкую куртку. Ее пальцы дрожали, застегивая молнию.

Фериде не пыталась больше остановить. Она стояла посреди прихожей, маленькая и согбенная, лицо – маска немой скорби и страха. Ее глаза, огромные и бездонные, смотрели на дочь, будто провожали в последний путь. В них не было упрека. Только бесконечная боль и знание. Знание того, что проклятие Демирханов настигло ее ребенка. И она была бессильна.

– Держись подальше от них, – прошептала она, но это был уже не приказ. Это была мольба. Молитва в пустоту. – Пожалуйста, доченька… Держись подальше.

Айлин кивнула, не в силах вынести этот взгляд. Она потянула ручку двери.
– Я… я напишу. Как приеду. Не волнуйся.

Она выскочила в ночь, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней. Фериде осталась стоять в освещенной прихожей, одна, в тишине, нарушаемой только тиканьем часов. Потом она медленно опустилась на пол, на то самое место, где сидела ее рыдающая дочь, обхватила колени руками и замерла. Каменная статуя горя и предчувствия беды. В доме воцарилась гнетущая тишина, тяжелее любой бури.

Автобусная станция «Эсенлер»
Автовокзал «Эсенлер» никогда не спал. Далеко за полночь он жил своей шумной, грязноватой жизнью. Гудки автобусов, крики диспетчеров, плач детей, смех компаний, ожидающих рейса, запах бензина, жареной кукурузы, пота и безысходности. Оазис транзита, где пересекались тысячи судеб, каждая со своей болью, надеждой или усталостью.