Турнир Первых Магов. Другие правила

Глава 36. Предательница рода

Гестас Тенавир

«Артефакт» стало одним из первых слов, что научился говорить Гестас, — позже, чем «мама», но раньше, чем «папа».

С самого раннего детства он мечтал стать артефактором. Сколько Гестас себя помнил, мать всегда его в этом стремлении поддерживала. Она говорила, что дала ему имя в честь деда, потому что была уверена: ему суждено превзойти прославленного родственника. Он и сам вскоре уверился в этом — много ли ребёнку нужно, чтобы проникнуться мечтами о величии?

Но его магия так долго не пробуждалась… Мама успокаивала его: чем дольше магия спит, тем могущественнее она станет. Он безоговорочно верил ей и терпеливо ждал.

У Эриан магия земли пробудилась раньше. Ей было семь, а ему — девять. Да, ему было обидно, но он радовался за свою сестрёнку. Сама она, правда, приняла этот дар как нечто само собой разумеющееся — Эриан никогда не умела ценить то, что ей преподносила жизнь.

Вскоре и он стал полноценным магом, но… огня. Гестас никак не мог поверить в это. Как такое вообще возможно? В чём он провинился перед Стихиями?

Он побежал жаловаться к самому близкому человеку, и мама, утешая его, сказала, что он не виноват — это Эриан украла его магию земли.

Гестас был поражён. Как сестра могла? Он же всегда заботился о ней и защищал, и чем она отплатила ему? Украла у него самое дорогое — мечту! Его цель. Без магии земли невозможно было стать артефактором.

Думала, никто не заметит. Так бы и вышло. Если бы не мать… Гестас никогда не смог бы и помыслить подобное. Ему бы в голову не пришло, что его маленькая сестрёнка способна желать ему зла. Она казалась ему доброй и отзывчивой. Он помнил, как они вместе собирали камни у речки. Она нашла самый красивый и прибежала, восторженно показывая ему. Он с радостью взял, не желая её обижать, делая вид, что не замечает, как дрожат её пальцы — так хочется оставить находку себе. Но затем обменял на другой найденный ей камень, сказав, что тот нравится ему не меньше.

«Доброта… — горько усмехался про себя маленький Гестас. — Просто маска. Всё это время она лишь ждала момента, чтобы ударить в спину».

Как же он ошибался, и как горько теперь осознавать это. Боль от предательства близкого человека в сто раз сильней любых ударов плетью.

Самое несправедливое, что её даже никто не наказал за воровство! Отец на жалобы Гестаса только, как всегда, отмахнулся и поморщился. А мать обещала… но ничего серьёзного Эриан за такой поступок не последовало.

Гестас чувствовал себя преданным самыми близкими людьми. Тогда он решил, что справится сам — отомстит сестре за воровство. Она больше не была его любимой сестрёнкой — теперь она стала предательницей, которой надлежало понести заслуженное наказание. Это стало его новой целью, раз старую она у него отобрала.

Теперь он стал замечать то, что раньше в упор не видел.

Каждый взгляд Эриан, брошенный в его сторону, теперь казался Гестасу насмешливым и полным скрытого торжества и ненависти. То, что раньше казалось доброй шуткой, теперь звучало как изощрённое издевательство. Её молчаливость, которую он раньше списывал на замкнутость сестры, теперь казалась ему проявлением личной неприязни. Раньше он бы отмахнулся от таких мыслей, списал бы всё на случайность или собственное воображение, но теперь в его душе поселилась горькая уверенность: сестра действительно желала ему зла.

Он начал подмечать мелочи, которые прежде не имели значения. Например, Эриан теперь чаще проводила время у отца — словно нарочно старалась подчеркнуть, что именно она — «любимая дочь», наделённая «правильной» магией. А когда отец хвалил её за успехи в управлении земной стихией, Гестас ловил на себе её короткие взгляды — быстрые, почти незаметные, но в них читалось что‑то вроде: «Видишь? Я лучше».

Теперь он видел, что Эриан жестока не только с ним, но и с мамой. Та хотела заботиться о дочери, наряжать её, как куколку, для чего заказывала самые лучшие, красивые, пышные платьица. Но Эриан отказывалась их носить, кричала, а иногда просто разрывала их в клочья. А ведь мама тратила часы на выбор самого лучшего для неё. Он видел, как она расстраивается, как тихо плачет после каждой выходки дочери.

Гестас понимал, что мать слаба, раз не может наказать Эриан, но тогда он, как сын, сделает это и за себя, и за неё. И он делал. Всеми доступными ему способами старался сделать жизнь подлой сестры невыносимой.

Позже он, конечно, узнал, что украсть магию невозможно. На одном из занятий об этом упомянул учитель. Возмущённый до глубины души, Гестас не стал молчать и сразу высказал всё, что думал о компетентности магистра. Он долго спорил с учителем прямо во время урока, под смешки других учеников, пока тот не выгнал его из класса. Разгневанный и уязвлённый, Гестас пошёл к матери требовать объяснений, и она подтвердила, что выдумала всё, чтобы он не расстраивался.

Она врала ему... Мать тоже.

— Сынок, я думала, так будет лучше, — сказала она. — Ты так переживал, что у тебя магия огня, а не земли… Я хотела, чтобы ты не чувствовал себя хуже других. Чтобы не винил себя.

Гестас замер, переваривая услышанное. В груди клокотала буря противоречивых чувств: обида на обман, благодарность за заботу — и горькое осознание, что мир оказался ещё сложнее, чем он думал.

А Эриан… Выходит, она не виновата?

Гестас хотел поговорить с ней, объясниться, развеять недопонимание, которое годами копилось между ними.

Но это же Эриан! Она ничего не хотела слушать! Её мнение о брате уже сложилось, и она не собиралась его менять. Разве с ней возможно нормально поговорить? Разве она может общаться без сарказма и оскорблений?

Он честно пытался. Но натолкнулся на стену. Он хорошо запомнил её колкие фразы, насмешливый взгляд, привычку отвечать на любую попытку сближения новой порцией язвительных замечаний.

Она ведь не просто унижала его словами, но делала это перед его друзьями, демонстрируя пренебрежение и презрение, умаляя его авторитет, которого он добивался с большим трудом. Они сдерживали смешки, но только до тех пор, пока её едкая язвительность не обращалась против них самих.