Тутанхамон в кожаном пальто, или Моя бабушка — детектив

Глава 1. Саркофаг, который не закрывался

Если бы мне кто-нибудь сказал вчера, что я, Мария Круглова, кандидат филологических наук (еще не защитившаяся, но это временно), сотрудница Музея истории и культуры с тридцатипятилетним стажем работы в архиве (мой стаж — три года, но я считаю и бабушкин), обнаружу труп в саркофаге с халвой во рту и стану главной подозреваемой, я бы посоветовала этому человеку меньше читать бульварные романы.

Но жизнь, как известно, любит злые шутки.

Все началось с диссертации. Вернее, с того, что я решила дописать ее наконец-то. Тема была убийственная: «Символизм хлебной лепешки в погребальном обряде Древнего Египта». Моя научная руководительница, профессор Зинаида Аркадьевна, уже три года грозилась лишить меня стипендии, хотя стипендии у меня не было с первого курса магистратуры. Но привычка — великая сила. Я просыпалась в холодном поту от мысли, что меня отчислят, хотя диплом уже давно лежал в ящике стола.

В общем, в тот злополучный вторник я решила: хватит откладывать. Приеду в музей пораньше, пока никто не отвлекает, разберу заметки, сфотографирую пару экспонатов для иллюстраций, и к обеду диссертация будет как новенькая.

Я приехала в музей к семи утра. В октябре в семь утра темно, как у фараона в гробнице, но я была полна энтузиазма. Охранник дядя Коля, который стережет наше музейное добро уже лет сорок и за это время успел возненавидеть всех египтян, греков, римлян и особенно скифов, открыл мне дверь с видом человека, которого лишили законного сна.

— Опять ты, египтолог недоделанный, — проворчал он, зевая в кулак. — Ночью шастаешь, покойников тревожишь.

— Дядя Коля, какие покойники? У нас музей, а не морг.

— А мумия? — он ткнул пальцем куда-то в сторону египетского зала. — Она по-твоему кто? Покойница. И нечего ее по ночам тревожить.

— Я к мумии даже не пойду, — пообещала я. — Мне нужен архив.

— Ну-ну, — дядя Коля скептически хмыкнул и скрылся в своей стеклянной будке, где у него стоял видавший виды чайник, черно-белый телевизор и фотография молодой женщины в советском платье. Говорили, что это его невеста, которая умерла лет тридцать назад, но дядя Коля до сих пор с ней разговаривал. Я его понимала. В нашем музее вообще все немного того. Иначе здесь работать невозможно.

Я прошла через вестибюль, где нас встречал гипсовый Ленин с отбитой рукой (руку отбили еще в девяностые, а приклеить обратно все руки не доходили), свернула в коридор, миновала витрину с черепками древней посуды, которую никто не мог датировать уже лет пятьдесят, и оказалась перед дверью в египетский зал.

И тут я остановилась.

Дверь была приоткрыта.

Я хорошо знала свой музей. Я знала, что дядя Коля закрывает все двери ровно в шесть вечера, а открывает в девять утра. Я знала, что ключи от египетского зала хранятся у главного хранителя — Марьиванны, которая носит их на шее вместе с медальоном, где изображен кот. Я знала, что Марьиванна не появляется в музее раньше десяти, потому что она сначала выгуливает своих четырнадцать котов, потом пьет кофе с молоком, потом смотрит «Жди меня» по телевизору и только потом едет на работу.

Значит, дверь не могла быть открыта.

— Дядя Коля? — позвала я, но голос прозвучал как-то жалко и тонко.

В ответ тишина. Только старые батареи гудели, как верблюды во время течки. Я сравнила их с верблюдами потому, что на прошлой неделе смотрела документальный фильм про Египет. Впечатлилась.

Я толкнула дверь.

Она со скрипом отворилась, и я шагнула в полумрак египетского зала. Справа и слева от меня выстроились в ряд саркофаги — наши главные сокровища, привезенные еще в довоенное время каким-то безумным археологом, который потом исчез при загадочных обстоятельствах. Говорили, что его съел крокодил в Ниле. Бабушка говорила, что его съела мумия. Я больше склонялась к бабушкиной версии, потому что бабушка вообще редко ошибается, особенно в вопросах, связанных с музеем.

Саркофаги стояли на своих местах. Все, кроме одного.

Центральный, самый большой, тот, что принадлежал, как считалось, жрице по имени Та-Иут, был открыт.

Крышка валялась на полу.

Я подошла ближе. Сердце колотилось где-то в горле, а может, и выше — в районе затылка. В саркофаге что-то лежало. Я знала, что там должна лежать мумия. Мумию Та-Иут мы выставляли только по большим праздникам, потому что она была в плохом состоянии — бинты сыпались, а лицо, если его можно так назвать, внушало ужас даже видавшему виды дяде Коле. Обычно Та-Иут покоилась в специальном климатическом боксе, но на прошлой неделе бокс сломался, и Марьиванна велела временно поставить мумию обратно в саркофаг.

«Так она спокойнее, — сказала Марьиванна. — Нечего ее по стеклянным коробкам мучить».

Я заглянула внутрь.

Это была не Та-Иут.

Это был наш завхоз, Вениамин Семенович.

Я отшатнулась и врезалась спиной в витрину с фаянсовыми ушебти. Фигурки жалобно звякнули, но, к счастью, не разбились. У меня от испуга заложило уши, и в голове пульсировала только одна мысль: «Только не это, только не это».

Вениамин Семенович лежал в саркофаге, сложив руки на груди, как настоящая мумия. Рот у него был приоткрыт, а изо рта торчал… кусок халвы. Не знаю, почему я обратила на это внимание в первую очередь. Наверное, потому, что я не завтракала. А может, потому, что Вениамин Семенович был известным сладкоежкой и всегда носил с собой в кармане халву, которую потом крошил на все музейные стулья. За что мы его, собственно, все и недолюбливали.