Тварь Его Темнейшества

2.4

Пока вещи одна на одной летели на пол, в душе начала зарождаться ярость, ярость от ущемлённой гордости, ярость от невозможности самой контролировать ситуацию, от унижения.

И тут я поняла, что своим противостоянием только доставляю им удовольствие. Раньше я не имела опыта общения с женщинами более высокого социального положения, с женщинами, от которых могла исходить опасность. Сейчас же я сама опускалась до уровня этих безликих храмовых существ. Я расслабилась. Расслабилась, когда последний кусочек ткани отлетел на пол. Расслабилась, когда оказалась на кровати. Расслабилась, когда шершавые, неприятные пальцы старухи, (а теперь я оказалась абсолютно уверена, что настоятельница являлась старухой), коснулись меня там, пытаясь нащупать последний оплот моей девственности. Обнаружив то, что искала, она удовлетворенно улыбнулась, что отразилось во взгляде, и, наконец, отпустила меня, практически сразу покинув келью.

А я продолжала лежать на колющем тело шершавом одеяле и смотреть в потолок. Можно ли сегодняшнее происшествие считать предзнаменованием того, какой будет моя семейная жизнь?

Появилось какое-то доселе непривычное мне чувство опустошенности, всепоглощающее и будто обжигающее душу, и наделяющее непримиримой злостью взгляд. Я абсолютно точно отомщу. Когда-нибудь. К чёрту снесу этот храм. Как только выпадет возможность.

Никто не смеет обижать графиню. Никто не смеет обижать меня.

И я бы продолжила лежать дальше, позволяя мыслям плыть вялым потоком, но кожа покрылась мурашками, а ноги начали безбожно зябнуть.

Оперлась на локоть, поворачиваясь на бок и спуская ноги на пол. Необходимо одеться. Однако стащенной с меня недавно одежды нигде не обнаружилось. И лишь на единственном, притаившемся в углу стуле, сиротливо лежала неприметная тряпка, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся монашеским одеянием, а под ней мягкие шерстяные тапочки такого же серого цвета.

Кажется, следующие несколько дней мне придётся носить это убожество.

Весь оставшийся вечер я провела, лёжа на кровати и смотря в потолок. Желудок начало неприятно сводить, напоминая тем самым о том, что кушала последний раз ещё утром. Но ни обеда, ни ужина мне так и не принесли. А идти куда-либо не было ни сил, ни желания, ни, скорее всего, возможностей. Пусть и не проверяла, но дверь, вероятно, заперли. Разве позволили бы они своей пленнице бродить по храмовым территориям? Сомнительно.

Худо-бедно, но несмотря на все неудобства, в какой-то момент удалось заснуть.

И проснулась я лишь утром, или ночью. В комнате было абсолютно темно.

За плечо меня кто-то тряс, заставляя сначала приоткрыть один глаз, а потом и вовсе сесть на кровати. В комнате находилась всё та же мать-настоятельница и незнакомая мне девица. Бледная и невыразительная как мышь. Сейчас меня больше волновало, зачем пришли будить, когда даже солнце не успело осветить землю своими лучами.

В этот раз одеяние матери-настоятельницы позволяло рассмотреть её испещренное морщинами лицо. И пусть вокруг глаз их было не так уж и много, зато куда большая часть притаилась на шее и лбе. Сморщенная, кое-где обвисающая кожа. Не самое приятное зрелище. Особенно вместе с практически мертвецким взглядом тёмно-серых глаз.

И ведь бывает благородная старость, когда морщинки скапливаются в уголках глаз, свидетельствуя о былой наполненной радостью юности. Но сейчас, смотря на эту женщину, я мимоходом сравнивала её со страшными ведьмами из детских сказок. Поразительное сходство.

— С этого моменты ты должна будешь на три дня отказаться от физической пищи и приобщиться к духовной. С молитвами вымаливать у богини прощение за грехи свои и душу свою. А по истечении этого времени состоится торжественное событие на глазах самой богини, — вещала она заунывным голосом, лишённым каких-либо эмоций, так и стоя словно статуя неподвижно, — А теперь следуй за мной. — Она развернулась и вышла из кельи.

И я даже на мгновение не задумалась, слушать её или нет, а словно безвольная кукла поднялась на ноги, обувая тапочки, и вышла вслед за ней.