Твои отпечатки на осколках моих грёз

33. Последний лепесток

Протираю полы в доме родителей Джамала, когда пиликает сообщение от Джанеты:

"Отправила Хазканта за тобой".

"Я вызвала такси", - пишу в слабой надежде избежать поездки.

"Отменяй. Он уже в пути".

- Заходи, сынок, позавтракаешь с нами! - свекровь, выйдя за ворота, радушно обращается к Ринату.

Мои глаза прилипают к земле под ногами. Завтра, до того, как поедем на свадьбу, нужно будет подмести тут ещё раз. Ветер намёл пыли. И горьких пустых надежд.

- Спасибо, но я только из-за стола - Джанета голодным разве отпустит? Как здоровье дяди Али?

Пока они обмениваются любезностями, смотрю вдаль, туда, где виднеется кусочек изгиба реки. Как будто вчерашний вечер и всё невысказанное  между нами - глупые и неуместные сны, отголоски ушедших чувств и переживаний. 
Если бы ушедших...

Но любая мысль - а что могло бы быть, если бы - предательство по отношению к этим людям. К близким людям. К тем, кого мы любим, кто любит нас.

- Как же счастье преображает человека! - продолжает свекровь. - Машаллах на нашего Рината, чтобы всегда был таким же!

Мы, наконец, прощаемся и садимся в машину.

Едем в тишине. Чувствую его взгляд всю дорогу, но, объятая стыдом, гляжу вниз, рассматриваю свои руки, тереблю обручальное кольцо. 

- Прекрати, - в конце концов срывается раздраженно с моих губ.

- Я пополняю запасы, - низкий бархатный голос переворачивает всё во мне вверх дном. 

Зачем он это делает? Неужели разговор с бабушкой племянников не привёл его в безжизненную пустыню безнадежности? Разве он не видит, что в этих землях не цветут сады? Не поют птицы? Только ветер затянет тоскливую панихиду, всколыхнёт прах наших грёз и унесется прочь.

Когда мы подъезжаем к его дому, он оборачивается ко мне:

- Шрам почти затянулся.

- Остальные тоже затянутся, - тихо отвечаю я, так и не подняв на него глаз, и выхожу из автомобиля.

***

Час ночи.
В духовке десятый пирог, Джанета печёт свои десять у соседки. Духота на кухне сводит с ума. Можно было попросту купить выпечку - но золовке так хотелось хвастать тем, что мы сами всё приготовили, что она обрекла нас обеих на адские - и это слово сейчас уместно, как никогда - муки. На столе стоят три торта, вся поверхность столешниц - в румяных пирогах. Если б их пекла мама, или кто другой, я бы тотчас попробовала кусочек, но сейчас даже смотреть на них тошно.

Выложив последний пирог с противня на поднос, откладываю в сторону салфетку и вдруг... в ушах гудит, в глазах темнеет, ноги подкашиваются, и я чувствую, что оседаю на пол.

Передо мной Джанета, мокрыми руками бьющая по моим щекам, приговаривая:
"Будь неладны эти пироги!"
В стороне замечаю - или мне кажется - силуэт Рината.

Всегда в стороне.
Никогда не рядом.
За границей моей жизни.
Не имеющий права на большее.

- Всё хорошо, - пытаюсь встать, но золовка не даёт, силой прижимает меня обратно к дивану.

- Ничего хорошего. Я даже не знаю, сколько ты так лежала без сознания! Мы только пришли. Отвезём тебя в больницу, пусть возьмут анализы, поставят капельницы или что там они делают...

В её голосе звучит непривычное раздражение, и мне совестно, что организм вдруг подвёл меня, чего никогда прежде не случалось.

- Я в порядке и не стану проводить ночь в больнице, хочу спать на своей тахте...

- А вдруг ты в положении? - говорит она тише.

Я мотаю головой.

- Откуда тебе знать! Никогда нельзя быть уверенной.

Можно, есть один беспроигрышный вариант.

И вдруг я понимаю, что это мой шанс пропустить свадьбу, и хватаюсь за него.

- На самом деле, голова всё ещё кружится. И в висках стучит.

В больнице дежурная медсестра недовольно смотрит на нас с Джанетой, мол, чего пришли, подумаешь, обморок. Она, пожалуй, права, но мне нужна госпитализация.

- Всё равно анализы только в понедельник сможете сдать, и врач только после этого Вас посмотрит.

- Очень сильная слабость, рук-ног не чувствую, голова кружится, хотя бы глюкозу поставьте мне! - смотрю на женщину с именем "Зухра" на бэйджике умоляюще.

И она нехотя соглашается.

- Береги себя, - золовка целует меня в лоб, - и, может быть, моего племянника!

Она подмигивает мне и уходит.

В палате спит, периодически оглушая меня звуком, сравнимым с десятком разом включающихся дрелей, полная женщина. Кажется, на ужин она ела что-то с чесноком, и я готова лезть на стену от запаха, пытаюсь спрятаться от него под одеялом, но впустую.

Знал бы ты, на какие мучения меня обрекает твоя свадьба, Ринат!

Всё воскресенье проходит в беседах с чесночной соседкой. У неё с собой консервированная черемша, и она предлагает мне разделить с ней обед. Палата наполняется убийственным, термоядерным "ароматом", и по мне, так должно пахнуть в аду.

А в доме Алиевых сейчас, наверно, украшенные шарами и лентами иномарки выстроились в ряд, чтобы ехать за невестой. Автоматная очередь, может быть, и сюда донесется.
Интересно, какое на ней платье?
Интересно, он будет исподтишка наблюдать за ней из чьей-нибудь неприметной машины?
Они состарятся вдвоём в этом чудесном светлом доме...
Наполнят его детьми, милыми штучками вроде ростомеров, самодельных картин, горшочков с именными цветками, воспоминаниями...

Я не притронулась ни к завтраку, ни к обеду, в итоге, медсестра пришла ко мне и отчитывала минут двадцать.

Если бы она знала, что прямо сейчас в жизнь человека, которого я люблю, входит спутница его горя и радости, мать его будущих детей, полночный собеседник, хранительница откровений - все те роли, которые мечтала играть я, она бы села голодать вместе со мной...

С утра меня направляют сдать пару общих анализов, проверить уровень сахара в крови и сделать электрокардиограмму.

Когда входит врач - мужчина лет пятидесяти, я уже знаю, что у меня ничего страшного нет. Он задаёт вопросы о моем питании в последнее время, о перенесённых стрессах, и я упоминаю аварию Анзора.