Твои розы в мои легких

Твои розы в мои легких

Снова кашель. Сухой, душераздирающий кашель, из-за которого возникает лишь одно желание — выплюнуть легкие. Джинни говорит, что скоро станет легче, что это пройдет и ничего страшного не случится. Но ничего не проходит. Становится только хуже.

Саднило вот уже вторую неделю. Тошнота не проходила, и я надеялась, что если это не закончится, то хотя бы перейдет во что-нибудь другое.

Слезами делу не поможешь. Наклонившись над раковиной, я брызгаю водой на лицо, пытаясь убедить себя, что капли, стекающие в фарфоровую раковину с моего лица, — это лишь вода из-под крана, а не мои слезы. Я залпом выпиваю стакан воды и тут же хватаюсь за горло, пытаясь сорвать невидимое щупальце. Внутренности словно раздирает, царапает, а вдобавок режет на мелкие кусочки, превращая в фарш. Слюни стекают по подбородку, пачкают воротник белоснежной блузки. Я смотрю на свое отражение в зеркале. Уродство.

Губы потресканные, в мелких порезах, но не болят. Словно привыкла.

Я не знала историю возникновения болезни, и не могла знать причину. В библиотеке Хогвартса нет ни единой строки о проклятом цветочном заболевании. Вот только сердце выскакивает каждый раз, когда на горизонте появляется белобрысая макушка. По глупой причине я решила, что стоит прекратить любое общение с Драко Малфоем, и все придет в норму. Тогда я перестану терзать себя и свое бедное сердце, утренний кашель пройдет и постоянный запах белых роз, наконец, исчезнет. Но лучше не становилось.

Я стараюсь вести себя непринужденно. Как будто меня не выворачивает наизнанку. Ненавижу. Ненавижу это чувство.

Вначале он смотрел. В большом зале. В коридорах. Подолгу смотрел. Но я усердно делала вид, что просто не замечаю его. Не вижу поджатых губ, серых глаз, опущенных ресниц, насмешливой ухмылки. Не вижу худых плеч, ладной фигуры и пристальных взглядов. Раз за разом, искривляя губы в привычной надменной усмешке, он просто проходил мимо, вежливо сторонясь, а однажды даже привел Панси и демонстративно обнимал ее, после чего просто перестал смотреть. Вообще. И начал ходить мимо меня так, будто не видел. Даже спустя год он отворачивает голову каждый раз, как мы встречаемся взглядами, опускает глаза, словно не было никакого общения до войны. Рядом с ним постоянно таскается Паркинсон, он прижимает ее к себе и целует на моих глазах, а тем временем легкие наполняются кровью. Я едва успеваю сдержать кашель и убежать как можно дальше, лишь бы не видеть прикосновение любимых губ на чужом лице. Тогда я впервые кашляю лепестками белых роз, касаюсь их подушечками пальцев и вздрагиваю, понимая, что это в действительности настоящие цветы. Цветы неразделенной любви.

Будь проклят весь этот мир.

Я чувствую, что времени очень мало, еще меньше — попыток объясниться. Ведь он больше не слушает после того, как я оборвала общение и отгородилась от него. Дружба разрушилась. Взгляд серых глаз, теплый калиброванный голос, мягкие полуулыбки и не по-малфоевски проникновенные слова — образ, не покидающий меня практически с самого начала учебы в Хогвартсе. Теперь он выглядел неприступной глыбой с холодным, замерзшим без любви и тепла сердцем.

На прорицаниях Малфой все еще сидит передо мной. Я не знала, что можно скучать по человеку еще сильнее, когда он в нескольких сантиметрах от тебя. Может, дело в том, что он не посмотрел на меня ни разу больше пяти секунд. Раньше я не до конца осознавала, какой важной частью моей жизни он стал. Я влюбилась в Драко Малфоя, как последняя дура, хотя даже не догадывалась, почему в животе что-то перекручивается в его присутствии, почему бегают глаза и полыхает лицо. Я так надеялась, что мне удастся похоронить глупые чувства. Но в груди снова болело и жгло так, что было трудно дышать.

— Тебе становится хуже… — изо дня в день повторяет Джинни. И она права как никогда. — Нужно все ему рассказать. Если Малфой не последний козел, он должен ответить на твои чувства. Я же вижу, каким тоскующим взглядом он провожает тебя.

— Нет никакого взгляда, — я пытаюсь откашлять комок, собравшийся в горле. — Возьми у Гарри очки.

Джинни хмурится на мою язвительность, но ничего не могу с собой поделать.

— Ты даже говоришь как он, Гермиона! — Джинни кричит, и в ее глазах появляются слезы. — Может, мадам Помфри поможет? Давай я схожу за ней…

— Нет, — отрицательно качаю головой и выплевываю очередную порцию белых лепестков. Наверняка мне осталось не так долго, и провести последние минуты жизни, рассказывая журналистам о неведомой болезни, хотелось меньше всего.

— Вы столько лет общались втайне от всех. Неужели у вас ничего не было?

— Не было, — вру я, и сердце болезненно сжимается при воспоминании о нашем единственном поцелуе. Джинни не верит, это видно по глазам.

— Я вздрагиваю, когда вспоминаю реакцию Гарри и Рона. Тогда мне показалось, что они разорвут бедного Малфоя.

Я криво улыбаюсь. Рон до сих пор не простил за молчание, а Гарри то и дело оборачивается на Малфоя, сжимает кулаки и бормочет под нос что-то вроде: «Чертов придурок». И я не могу их винить. Просто в один момент все закрутилось, завертелось, ночные встречи стали повторяться все чаще и чаще, и рассказы о том, что Драко Малфой — полный придурок, больше не имели никакого смысла. Он стал предметом моих самых нежных чувств, стал ночным ожиданием и утренним приветствием, ежесекундной мыслью в голове и, казалось, ничто и никто не сможет помешать общению. Ничто и никто, кроме Темного Лорда. В моей жизни были мгновения абсолютного счастья. Но как потом чертовски больно падать с седьмого неба.

К горлу подкатывает еще один цветок, режет изнутри, царапает и вываливается изо рта, падая на дрожащие ладони.