Твоя (не)верность. Семья вопреки

Глава 3

Глава 3

Я вспоминаю прошлое, будто этим действием могу отдалить боль.

Как часто виделись Гриша и Алина?

Секретарша пришла ко мне месяцев восемь назад.

Показалась девочкой хваткой, умной, деловой.

О, теперь я оценила её по достоинству!

Первый раз они увиделись спустя месяц.

Алина принесла кофе, на ней была та кофточка с глубоким вырезом на грани приличия. Я ещё сделала ей замечание, на что скромница потупилась и более так не одевалась.

Я проследила тогда за реакцией Гриши. Он едва взглянул на секретаршу, хотя она моложе меня лет на двадцать.

Муж скользнул равнодушным взглядом по вырезу Алины и снова посмотрел мне в глаза.

Честным, открытым, любящим взглядом.

Мне так казалось.

Второй раз это случилось спустя неделю. Когда Алина случайно наклонилась перед ним, чтобы поднять упавшую папку.

Муж и тогда не прореагировал. Протянул руку за папкой, за которой пришёл, едва удостоив соблазнительницу взглядом.

Я верила мужу.

И всё равно хотела уволить Алину, но тут за несчастную вступилась Наташка. Мы тогда доделывали важный проект, были загружены «по самое не хочу».

— Если ты станешь подозревать каждую во флирте с твоим мужем, так ничего не выйдет, — заявила она.

Наташка — мой партнёр, не замужем. Больше не замужем.

Разводится по причине измены, так что не мне ей объяснять, как опасны такие «Алины».

— У тебя паранойя. Пусть сюда не приходит.

И я признаю её правоту.

Дело в муже. Всегда в том, кто поддаётся.

Третий раз, когда они встретились. Я не видела. Но точно знаю, что он был.

Теперь знаю.

Рука тянется к телефону, лежащему тут же, на полу.

Позвонить дочери. Или сыну.

Но тут же одёргиваю себя. Не время. Не сейчас, когда мне больно, и я не способна здраво мыслить без желания порвать своё свидетельство о браке.

Они взрослые — сын за границей на стажировке, дочь наслаждается медовым месяцем. Уже третьим, но всё ещё медовым, я не хочу портить ей настроение.

Они оба ничем не могут мне сейчас помочь.

Никто не может.

Я закрываю глаза. Вспоминаю, что у меня где-то лежат успокоительные — прописали тогда, после потери ребёнка.

Я почти доносила третьего. И потеряла малыша на седьмом месяце.

Это случилось три года назад.

Я почти забыла. Окунулась в работу, чтобы убедить себя: всё к лучшему. Мы немолоды, у нас двое детей, успешных, здоровых и красивых.

Будем ждать внуков.

Порой казалось, что Гриша смотрит на меня после последней потери с некой долей осуждения. Он считает, что я слишком легко отказалась.

Сорок — солидный возраст для материнства. Я понимаю. А Гриша — он считает, что я всё ещё молода и достаточно свежа.

Мы не планировали малыша, но когда Гриша узнал, что я беременна, растерялся. Я давно не видела у него таких счастливых глаз.

И вот всё закончилось.

Тишина в квартире давит мне на уши.

Тишина, прерываемая лишь моим нервным дыханием.

Хочет выпить, но это не выход. Только голова будет раскалываться.

Лучше успокоительные. Они помогли тогда, помогут и сейчас.

Я поднимаюсь, чувствуя, что стала старше лет на сто. На двести. Или тысячу.

Нахожу таблетки, некоторое время смотрю на пачку, раздумывая, не выкинуть ли в мусорку, где уже лежит в осколках вся моя прежняя жизнь, но в последний момент решаюсь.

Выпиваю две сразу.

И машинально, как заведённая кукла, которая не понимает, что её уже бросили, наигрались, а завод пока не кончился, всё ходит и что-то там планирует. Куклы вообще планируют?

Я останавливаюсь посреди спальни, где ещё пятнадцать минут назад кипела жизнь — чужая, грядная, предательская.

На кровати больше нет мятой простыни, но остаются запахи чужого тела. Тела молодой, голой самки, считающей, что можно прийти и смять чужую жизнь. Стереть её, пометив простынь своими соками.

Тьфу! Меня начинает тошнить.

Не могу вспоминать, как он гладил её, как склонялся над ней…

Стоп!

Я прохожу к окну и распахиваю его настежь.

Холодный октябрьский ветер врывается в спальню, выметая прочь чужое тепло. Сдувая этот сладковатый запах измены.

Телефон. Вспоминаю про телефон, хватаюсь за него, как за спасательный круг.

Руки дрожат так, что дважды не могу настроить распознавание по лицу.

Каким-то подспудным, предательским чувством жду, что будет сообщение от Гриши. Мне сейчас неважно, что он напишет, прощать его не собираюсь, но хватаюсь за мысль о том, что всё можно объяснить.

Глупо. Не всё. Глаза не замажешь.

Конечно, муж не прислал ничего.

Зато от Наташки сообщение: «Вик, перезвони как сможешь. Дело — дрянь. Часть чертежа по проекту «Небоскрёб» у «Студии 34». Как так?»

Губы сами растягиваются в оскале.

В зеркале напротив отражается моя кривая ухмылка.

Вот оно. Эти оба не стали ждать до завтра.

Я медленно опускаюсь на пол, спиной к стене. Съезжаю, будто ноги не слушаются. Всё моё тело не моё. Это тело любило Гришу, эти руки готовили ему еду, гладили рубашки. Пусть и не так часто, как ему хотелось.

Колени подгибаются, я обхватываю их руками, кладу голову и замираю. Просто сижу с закрытыми глазами, просто вся сжалась в точку невозврата.

Я не позволяю себе расплакаться. Все мои эмоции, крики, слёзы спрятаны за стеклянной стеной, а по эту сторону лишь холодный разум.

Нет. Сейчас нужна не истерика. Не бабские причитания. Ни разговор по душам с подругой, психологом, юристом. Всё это позже.

Холодный, расчётливый гнев — вотч то меня спасёт.

— Хорошо, — шепчу в пустоту. — Хорошо.

Сделаю вид, что до завтра я ничего не предпринимаю. Пусть Гриша и Алина думают, что я замкнулась в себе.

Муж станет звонить детям?

Чтобы проверить, рассказала ли я им? Пожаловалась ли?

Нет, он не таков.

Слишком гордый, если можно так думать о человеке, кто ушёл отсюда, наскоро застёгивая ширинку.