Твоя (не)верность. Семья вопреки

Глава 5

Глава 5

Я беру трубку.

Нет, хватаюсь за неё, как за ту соломинку, что должна спасти утопающего.

И молчу, не в силах выдавить ни слова.

Чувствую, что это он. Гриша.

С чужого номера.

— Вика… — начинает он.

Так, будто звонит, чтобы обсудить покупки.

Удивительное лицемерие!

И замолчал. Ждёт моей реакции? Или хочет извиниться, сказать, что я всё неверно поняла?

Как в анекдоте, только мне совсем несмешно.

И всё же я продолжаю держать трубку у уха.

— Не желаю с тобой разговаривать.

Мой голос спокойный, тихий, мёртвый, а внутри всё звенит, как фарфоровые чашки во время землетрясения.

— Все вопросы отныне через моего адвоката. Он тебе сам позвонит. Завтра.

— Дети? Ты им сказала?

— Они не дети.

Странно, что это говорю я, кто всегда считала их недостаточно взрослыми!

— Но если хочешь знать, пока нет. Это твой долг. Твой грех. Ты и расскажи, но не на ночь глядя. Как будешь потом смотреть им в глаза — не знаю. Мне всё равно.

— Я не отпущу тебя. Завтра приду — поговорим.

Но я уже нажимаю кнопку «отбой». Не могу успокоиться и начинаю тихо плакать. Почти скулить, как раненое животное, сжимая трубку в руке.

Он меня не отпускает! Нет, это я выкину тебя, сотру воспоминание, вырву чувство с корнем, потому что цветы моей любви ты уже растоптал!

Всё, что было нам дорого, променял на молодую соску.

И теперь я осталась одна. Совершенно одна, но я выживу!

Как я добрела до дивана в гостиной — сама не понимаю. Но очухиваюсь уже утром.

Просто открываю глаза в беспощадную ясность наступившего дня.

На часах — без трёх минут десять. Хорошо, что мне сегодня никуда не надо!

Я не в состоянии пошевелиться, не то что бы цеплять маску уверенной женщины!

Успеваю принять душ, навести кофе, как поворачивается ключ в замке. Я вздрагиваю, как от удара.

Это Гриша, я слышу его в прихожей, замираю, будто можно просто притвориться, что меня нет. Как в детстве, когда залезаешь под стол, и вроде тебя не видно.

Ты в домике. Там, где безопасно.

Но это больше не то место — мой дом.

И Гриша явился — не запылился на развалины некогда крепкого брака.

Я беру кофе и юркаю, будто воришка, в гостиную. Через запасную дверь.

Становлюсь спиной к окну, чтобы он не увидел моего лица сразу, как вошёл.

Держать чашку невозможно — руки выбивают нервную дрожь. Всё внутри меня как сжатая пружина — требуется невероятное усилие держать себя «в рамках».

Я ставлю чашку на подоконник и скрещиваю руки на груди, будто пытаюсь удержать внутри всё то, что рвётся наружу — крик, ярость, боль. Непрошеные и глупые обвинения.

Он так решил сам. Мне остаётся подвести под нашим браком окончательную черту.

Гриша медлит. Наверное, заметил в прихожей две дорожные сумки со своими аккуратно сложенными вещами.

Всё, что я смогла найти ночью, когда проснулась как от пощёчины. Во рту до сих пор стоит вкус собственной крови — я прикусила во сне губу.

Я собирала его вещи ровно час, словно кто-то завёл меня на этот отрезок времени. Потом без сил легла на диван на спину, смотрела в потолок и слушала мерное тиканье часов, отсчитывающих последние часы нашей общей с Гришей жизни.

И теперь он входит. Как ни в чём не бывало, будто возвращается с работы.

Не смущённый, не виноватый.

Деловой.

Холодный.

Не мой, но ещё не чужой.

Смотрит и медленно кивает, а в глазах стынет холод и решимость дойти до конца. Я даже вздрагиваю, но надеюсь, что он не заметит. Он так давно меня не замечает, что это должно войти у его в привычку.

Впрочем, я тоже давно его не вижу. Вот таким.

Таким он бывает на работе? Я ловлю себя на мысли, что давно не знаю, как у него дела в бизнесе. Мы почти не разговаривали о делах, кроме тех мелких бытовых проблемах, что требовали его участия.

— Вика, это ты собрала мои сумки? Зря старалась, теперь придётся распаковывать. Развешивать.

Он издевается? Впрочем, конечно!

— Не придётся, — цежу я сквозь зубы. Мои челюсти плотно сжаты, я слышу, как скрипят зубы.

— Это всё? Все мои вещи?

Снова насмешка. Я понимаю, что он хочет сказать: слишком мало, дорогая.

— Пока да.

Удивительно, но я выдерживаю его взгляд, голос мой звучит ровно. Будто говорю с негативно настроенным клиентом. Боже, как это странно — вот так говорить с тем, кто ещё пару дней назад был для меня всем. Моим домашним миром. Моей стеной, за которой я могла спрятаться от житейских бурь.

— Остальное, думаю, будем делить через оценщиков.

Он снова усмехается коротко и беззвучно, проходит в креслу, к своему любимому, в углу возле торшера с некогда красивым жёлтым абажуром. Когда-то он напоминал мне солнце, а сейчас я его почти ненавижу.

Падает в кресло, вытягивает ноги. Всё в нём для меня по-прежнему идеально, даже спустя столько лет брака.

Гриша умеет «держать лицо». Он сел, развалившись, будто ничего не происходит.

Будто он просто вернулся с работы.

— Оценщиков, значит?

Он поднимает на меня глаза, и я не замечаю в них ни ненависти, ни любви. Только расчёт.

Чистый, отточенный как лезвие.

— Милая, я думаю, до оценщиков дело не дойдёт. Мы же не варвары. И ты, наверное, не поняла, что я сказал тебе вчера?

Во мне что-то ёкнуло.

Тревожно и тяжело.

— В чём дело, Григорий? Говори сразу. Ты ведь для этого пришёл. Не тяни. С нашим браком ты покончил сам, так что тебя удивляет?

Он молча изучает моё лицо и вдруг начинает улыбаться одними губами, глаза остаются холодными, взгляд — острый, встревоженный, как у хищника, которого подняли из лежбища. Потревожили, и теперь он оскаливается холодной, безжалостной улыбкой.

— Ты права, Вика. Я ценю твоё время, ты уже у нас вся такая деловая! И своё тоже ценю. Ты же меня хорошо знаешь: я не бросаю слова на ветер. То, что я сказал тебе о базе данных твоих клиентов, правда. Но пока информация не ушла в сеть.