Твоя (не)верность. Семья вопреки

Глава 8

Гриша

Я знаю, что она позвонит.

Знаю её лучше, чем она думает, что знает себя. Или меня.

В первый день. Значит, мой сюрприз ей уже известен.

Беру трубку на третий звонок.

— В нашем кафе. Не забыла ещё где это? В семь. Я забронировал столик, нам не помешают.

Кладу трубку, не дав ей возразить.

Я не оставляю последнего слова за противником, даже если он сейчас — моя жена. Моя почти бывшая жена.

И самое смешное, самое отвратное — что она давно «почти бывшая».

Думаю, она даже не понимает, за что я её наказываю, и это её чёрствость, нежелание помнить о потери ранит сильнее прочего.

Это мужики могут остаться равнодушны, когда жена сообщает, что снова ждёт ребёнка.

Даже если это не их первый ребёнок. И не второй. Особенно не первый и не второй.

Я помню, как купил тот тест.

Случайно, зайдя в аптеку за каплями от насморка.

Увидел его на витрине, вспомнил, как в последнее время налилась её грудь, как стало меняться настроение, и купил.

Будто что-то щёлкнуло.

Принёс домой, шутя протянул: «А вдруг?»

Она посмотрела на него как на гранату.

Сделала.

Две полоски.

Мы оба онемели.

Потом я рассмеялся, словно камень с души свалился, подхватил её на руки. Закружил.

А она, она висела у меня на её, и тело было напряжено, как струна.

«Гриша, нам уже сорок. У нас двое взрослых детей. Карьера. Это… это безумие».

«Это счастье!» — парировал я, целуя её в макушку, в лоб, в губы. Она не отвечала на поцелуй.

Она не береглась.

Я понимал это потом, остывая, анализируя каждую её фразу, каждый взгляд.

Она не напоминала о таблетках, не отстранялась в «опасные» дни. Она просто… пустила всё на самотёк. Словно проверяла судьбу. И когда судьба ответила «да», она испугалась.

Беременность была тяжёлой.

Её мучил токсикоз, болела спина.

Она тогда работала, будто пытаясь убежать от самого факта своего положения. Я уговаривал её беречь себя, брать отпуск. Она отмахивалась: «Не детсадовка. Всё под контролем».

Контроль лопнул в обычный вторник. Семь месяцев. Её забрали на «скорой».

Потом — тишина. Бесконечные коридоры, белые халаты и один-единственный вопрос врача: «Были ли падения? Стрессы?»

Она молчала. Молчала и тогда, когда всё было кончено.

Я подошёл к кровати, сел на край. Рука сама потянулась погладить её по волосам, спутанным и безжизненным.

— Вика… — голос мой сломался. — Милая…

Она открыла глаза. Сухие. Пустые. В них не было ни слёз, ни отчаяния. Только какая-то ледяная, отстранённая ясность.

— Всё к лучшему, Гриша, — прошептала она. Её губы едва шевельнулись. — Ты же сам понимаешь. Сорок лет… это не возраст для пелёнок и бессонных ночей. Мы не справились бы.

Я отшатнулся, будто она ударила меня. «Всё к лучшему»? Наш сын… мы уже знали, что мальчик… он был абсолютно здоров. Он был желанным. Моим.

— Как ты можешь так говорить? — вырвалось у меня. — Это был наш ребёнок! Твой ребёнок!

Она снова закрыла глаза, повернувшись к стене.

— У нас уже есть дети. И у них скоро будут свои. Внуки. На этом надо сосредоточиться.

В тот момент, глядя на её спину, на этот замкнутый, ушедший в себя комок горя, который она отказывалась разделить со мной, я впервые почувствовал не боль. А ярость. Холодную, безмолвную.

Она не просто потеряла ребёнка. Она… отпустила его. Смирилась так легко, так быстро, что это было похоже на облегчение.

И тогда, в гулкой тишине больничной палаты, во мне что-то надломилось.

Та трещина, что пошла тогда, с каждым годом становилась только шире, пока не превратилась в пропасть, в которую я и столкнул Алину.

Глупую, молодую, не отягощённую нашим общим прошлым. Алину, которая смотрела на меня с обожанием, а не с холодным расчётом, взвешивая, «справимся ли мы».

Я вышел из палаты, так и не дотронувшись до жены. И понял, что мы потеряли в тот день не только сына. Мы потеряли друг друга.

А она, кажется, даже не заметила.

И теперь мы снова оказались в том кафе.

«Нашем», будто ничего не произошло.

Мы там праздновали пятнадцатую годовщину нашего брака. Тогда ещё он не трещал по швам.

А теперь Вика решила строить из себя обиженную.

Я знаю, что мразь, но и она не лучше.

Строит из себя жертву.

Будто не громила нашу жизнь остатками своего эгоизма.

Будто я проспал кино и проснулся ближе к финалу, поняв всё, что проспал, с первой новой фразы.

Держу пари, что она думает нечто подобное: «Стоит ли идти? Но я должна попробовать. Посмотреть ему в глаза. Воззвать к остаткам того чувства, что было между нами».

Нет, дорогая. Ты его давно сама истоптала своими шпильками.

Во мне больше не осталось к тебе жалости.

Хотя где-то в глубине я не могу не признать: я по-прежнему желаю иметь тебя рядом.

Но не ту, в кого ты превратилась.

Тебя, прежнюю.

И это правильно.

Мне приходит сообщение: «В семь. Будь готов к разговору».

Я давно готов. Готова ли ты, дорогая?!