Твоя сестричка

Глава 3. Маша

Чем ближе мы подъезжали к его, а, по совместительству, и моему новому дому, тем тяжелее становилось у меня на душе.

«Мне придется жить с ним под одной крышей», — эта мысль не давала покоя.

Но вариантов не было.

— Приехали, — выдохнул Костя, останавливаясь.

«Приехали...» — мрачно согласилась я про себя.

Я никогда не была в этом районе города. Возможно, сыграл свое эффект новизны, а к нему добавилось еще и психическое перенапряжение, но, выходя из машины, я чувствовала себя так, будто высаживаюсь на другой планете. Планете, которая бесконечно далека от моей родной. Как во сне, дома, деревья, дороги — все вроде было тем же самым, но одновременно каким-то не таким, словно бы вывернутым наизнанку. Я не удивилась бы, окажись Костя враждебной формой жизни, настроенной поймать меня в ловушку. Я даже рада была бы такому исходу, ведь тогда открылась бы его настоящее лицо, этого истинного сына своего отца. Пока же он скрывался и мимикрировал, мне было здорово не по себе, я все с тревогой ждала, из какой же коробки выпрыгнет чертик.

Его квартира ничуть не походила на то, что я ожидала увидеть. Она была большой, просторной и светлой. Чистой, ухоженной, никаких тебе сломанных дверных ручек и разбитых полов.

— Добро пожаловать! — объявил Костя. — Надеюсь, тебе здесь понравится.

«Сомневаюсь.»

— Пожалуйста, чувствуй себя как дома и не стесняйся говорить, если что-то не так и, если тебе что-то нужно, тоже. Помни, ты можешь обратиться ко мне по любому вопросу и в любое время.

«Ну да.»

— Спасибо, — сказала я. Не потому что чувствовала благодарность. Просто я была вежливым человеком и, к тому же, ненавидела неловкие паузы и неудобство, которое они создают.

Наверное, стоило сказать что-то еще, но на большее даже моей вежливости не хватало. Я не собиралась расстилаться в благодарностях перед человеком, которому еще неизвестно что надо. Чего он ждет за свои «труды»? Я не просила его становиться моим попечителем. Я не умоляла о жизни под одной крышей. Мне, вообще-то, есть где жить. И я не виновата, что оказалась в той ситуации, в которой оказалась.

Или виновата? В глубине души — так далеко, что я опасалась туда заглядывать, — меня грызли сомнения. Что, если мама сбежала сейчас и сбегала всегда не потому что это она такая, что, если она сбегала от меня? Это я такая. Это во мне что-то неправильное. Снова и снова, как эхо, летящее сквозь время, вспоминались слова отчима: «У этой твоей девочки, вообще, все дома?» — и ведь нечто подобное он выдавал не один раз. Это во мне есть что-то, что заставляет людей от меня ускользать. Ведь не мама это начала, первым был отец.

Он ушел, когда мне было четыре. Мама думала, я и вовсе забыла, что он когда-то был. Может, что-то я и забыла, но он никогда меня не любил, это я помнила. Я помнила свою обиду, когда он сердился, что я «мешаюсь под ногами» (а «мешалась» я ему всегда), я помнила, как пряталась, когда он возвращался домой. Я могла проводить часы, сидя тихо-тихо, в тесном промежутке между шкафом и стеной или на подоконнике за занавеской, и никто этого не замечал. Что ж, когда он исчез, я тоже сделала вид, что не заметила.

Жаль, нельзя было продолжить игру «ничего не замечаю» и сейчас. Хотя... два месяца я протянула. Пошла в школу первого сентября и продолжала ходить, не пропуская ни дня. Делала домашние задания, общалась с людьми как ни в чем не бывало. Учителя не удивлялись, что мама не появляется на родительских собраниях, не отвечает на звонки и никак не участвует в жизни школы — они к этому привыкли. Я сдавала деньги, когда нужно было сдавать, я оплачивала коммуналку, покупала продукты — мои накопления и та мелочь, что мама оставила вместе с прощальным письмом стремительно подходили к концу, и я пыталась зарабатывать. Уговорила Светку устроиться промоутером вместе со мной (одной было страшно), но тайком от нее я стала подписываться на все возможные заказы.

Жизнь начала мне нравиться, хотя я совсем не отдыхала, только училась и работала. Но было в этом что-то освобождающее. Я чувствовала себя гораздо более энергичной и способной на многое. Быть может, все дело в том, что дома никто не ждал меня, чтобы высмеять или поорать, никто не наблюдал в издевательском молчании за каждым действием, выискивая к чему бы придраться, и не смотрел с утра до ночи телевизор на самой высокой громкости, такой, что даже своих мыслей в этом вертепе было не услышать.

Не знаю, сколько бы я еще протянула в этом насыщенном темпе — все же десятый класс и без упахивания на работе довольно сложный — но мне так и не удалось проверить себя, а все потому что «лучшая подруга» Светка меня сдала.

Я долго не рассказывала ей, что произошло. Хотя обычно многим делилась. Но тут ситуация была из ряда вон, не просто очередной выверт отчима, а переворот всей моей жизни. Но в конце концов, я уже не могла больше сдерживаться, такой секрет невозможно носить в себе.

Я думала, она меня поняла. Во всяком случае, Светка ужаснулась, посочувствовала, клятвенно пообещала никому об этом не рассказывать, и предложила приходить на ужины к ним домой. У нее даже возникла идея временами ночевать у меня. В то время, как ее мама будет думать, что мы под присмотром, мы сможем гулять ночами и делать все, что захотим. Я не стала говорить, что мне теперь не до гуляний, что ночами я сплю без задних ног, а если уж спать не получается, то сижу за учебником, как последняя заучка. Потому что учеба — это единственное, что у меня осталось, это единственное, на что я могу теперь положиться.

Вообще-то, я всегда любила учиться, вот только скрывала это пристрастие и, возможно даже, от самой себя. В нашем классе любовь к учебе воспринималась, как что-то, по сути своей, постыдное. Ты же не можешь любить каторгу или галеры, на которые тебя отправили отрабатывать срок, а если и любишь, это значит, что что-то с тобой не так.

Со мной теперь все было «не так», поэтому я перестала волноваться о том, что скажут одноклассники. Я их вообще не замечала, и не знаю, замечали ли они меня. Я будто выпала из потока событий, и плыла одна, пока еще где-то рядом, но с каждым гребком удаляясь от остальных.