Твоя сестричка

Глава 17. Маша

Я укрылась в своей комнате. Встала у приоткрытой двери, жадно вслушиваясь в звуки, раздающиеся в прихожей, одновременно набирая в интернете: «Что делать во время визита опеки?» Советы находились дикие. Я лихорадочно листала, выхватывая сентенции вроде: «Все время держите ребенка на руках или за руку, иначе его могут резко схватить и выкрасть».

Но я-то не ребенок, тревожно думала я, чувствуя как телефон скользит во вспотевших ладонях. Вряд ли кто-то может схватить меня и стремительно вынести из квартиры, не получив при этом отпора от Кости.

Да, он был надежным, в тот момент я была уверена в этом. И сильным, пожалуй. Я помнила, как он поймал меня на роллердроме. Как пушинку. Воспоминание до сих пор вызывало дрожь. Дрожь почему-то приятную.

Не выдержав, я тихонько выступила в коридор. В дверях столпилась целая делегация из четырех человек. Двух женщин, одну полицейской форме, другую в гражданском, я узнала, но не могла вспомнить их имен. То краткое время, что я была в детском доме, что-то странное творилось с моей памятью. Происходящее ускользало. Я не запоминала имена, даже если они часто повторялись, не могла сконцентрироваться, когда мне что-то говорили, и все время находилась где-то как будто бы вдали от происходящего. Я словно смотрела на мир через очень толстое и очень грязное стекло. И мир вроде был прямо здесь, рядом, но существовал параллельно, не касаясь меня. Каким-то чудом мне удавалось действовать на автопилоте, и, кажется, никто не замечал, что со мной что-то не так. Только соседка по комнате как-то ночью сказала:

— Ты как будто все время где-то не здесь. Заканчивай с этим, не то в дурку упекут.

Так странно! Бессознательно я выдавила из памяти все, что было в детдоме — мой мозг помнил, что было до, когда я жила одна, и что было после, когда я поселилась у Кости, однако провал между этими двумя временными промежутками мозг старательно игнорировал. Но теперь, стоило мне вновь увидеть людей связанных с тем временем — совсем недавним между прочим! — как воспоминания нахлынули мощной волной.

Они были неприятными по большей части. Я ощущала себя лабораторной крысой, брошенной во враждебную среду. Все время меня не оставляло чувство, что я под наблюдением, что все мои реакции фиксируются кем-то невидимым. В полудреме мне даже представлялись иногда эти огромные фигуры в белых халатах, склонившиеся над ветхим зданием детского дома, такого маленького и такого хрупкого, ни стены, ни крыша которого не могли защитить меня от их взглядов.

Наверное, это психологическое.

— Ну здравствуй, Маша, — сказала одна из женщин таким будничным тоном, что у меня холодок пробежал по спине. Я уже выучила, что в этой будничности все самое опасное в жизни и заключается.

«Собирай вещи, Маша», — кажется, это говорила она же целую вечность назад. И может сказать снова — вот чего я боялась.

Я промямлила что-то в ответ.

— Плохо выглядишь, — заметила она, как мне показалось, с подозрительно довольной улыбочкой на лице.

Тогда она тоже была довольна, когда я неуклюже собиралась, и одежда из одеревеневших пальцев падала мимо сумки.

И все же я понадеялась, что это просто паранойя. И мир вовсе не полон волков, готовых меня сожрать.

— Я болею, — выдавила я жалобно, сразу возненавидев себя за этот оправдывающийся тон.

— Так... И, видимо, поэтому не посещаешь школу?

«Всего два дня!» — хотела я воскликнуть, в ужасе от того, как пристально они за мной следят. Я переехала, но осталась подопытной крысой, и эти огромные фигуры из дремотной тьмы все еще незримо наблюдали за мной. Хорошо, что Костя меня опередил:

— Да, именно поэтому. А вы по поводу школы и пришли?

— По поводу, без повода... — протянула одна из женщин, самая крупная из всех, копаясь в папке с бумагами. — Дело в том, что поступил сигнал...

— Сигнал?

— ...на который мы вынуждены были отреагировать.

— Что за сигнал? — повторил Костя.

— Анонимный.

— По поводу чего?

— По поводу несовершеннолетней.

Все посмотрели на меня, и я незаметно сжала руки в кулаки. Прав был Костя, стоило остаться в комнате.

— Я могу ознакомиться с документами? — спросил он.

— Ознакомляться сейчас будем мы! — сказал единственный в «делегации» мужчина, позже представившийся участковым.

Мой разум, стараясь каким-то образом спрятаться от ситуации, зацепился за это слово — «ознакомляться». Я начала гадать, а есть ли оно вообще? Или правильно говорить «ознакамливаться»? «Ознакомливаться»?

В лучших традициях детдомовского периода сознание начало дрейфовать. Меня тут нет. Я в домике, построенном из потерявших смысл слов.

— ...это и хорошо, потому что при рассмотрении жалобы выяснилось, что необходимой плановой проверки еще не проводилось. Это уже нарушение.

— Ну так это разве наши проблемы?

— Это наши общие проблемы, и сейчас мы будем их решать.

— Да вы не волнуйтесь, квартира, я смотрю, у вас неплохая. Чисто, убрано...

Разговор доносился до меня откуда-то издалека, слышимый сквозь громогласное биение сердца. Я настроилась только на отслеживание фразы: «Собирай вещи, Маша» и одновременно молилась, чтобы мне не довелось ее услышать. Наверное, поэтому я пропустила вопрос и поняла, что ждут моего ответа, только, когда все взгляды вновь скрестились на мне.

«Меня точно заберут!» — панически подумала я и спросила:

— Что? Извините, у меня уши заложило.

— Маше нужно прилечь, — сказал Костя с тревогой глядя на меня, — у нее ангина.

— Мы ненадолго. Тебе здесь нравится, Маша? Как тебе вообще живется?

— Нравится, — ответила я. Как будто я могла сказать что-то другок. Но тут же подумала, что ведь это правда. Мне, действительно, здесь нравится. И живется мне хорошо. Возможно, даже лучше, чем когда-либо.

Но самое главное: Костя мне тоже нравится. И он, возможно, как раз самое лучшее, что тут в этой новой жизни, есть.