Твоя сестричка

Глава 32. Света

Поначалу в классе интересовались, куда пропала Дубровская. Света вздрагивала каждый раз, как звучал вопрос. Невольно она чувствовала себя преступницей, скрывающей свое злодеяние. Как будто она зарезала эту Дубровскую, спрятала труп и теперь боялась, что кто-то обнаружит правду. Свете не нравилось это чувство. Не нравилось страдать из-за Маши, но правду все-таки приходилось скрывать. Почему-то.

А что еще делать? Неужели на вопрос, куда та подевалась, отвечать:

— А, Маша? Так ее отправили в детдом.

Тогда возникнут новые вопросы. Например, такие, обязательно сопровождаемые презрительной усмешкой: «А тебя чего тогда оставили? Вы же с ней не разлей вода. Или они перепутали? Вот досадная оплошность...» — просто Света хорошо знала своих одноклассников. И, в целом, их даже понимала. Потому что нормальных людей в детдом не отправляют. И нормальные люди не дружат с теми, за кем приходят социальные инспекторы.

Наверное, и мама так думала. Потому что она только один раз спросила: «Ты Маше не звонила? Не писала? Как там у нее дела?», но когда Света выдавила: «Нет», больше никогда не поднимала эту тему. Света удивлялась с какой легкостью мама стерла Машу из своей памяти. Как будто та не приходила ужинать, не сидела допоздна у Светы в комнате, не здоровалась всегда весело и вежливо, не останавливалась, чтобы основательно ответить на все вопросы и рассказать что-нибудь интересное.

В такие моменты Света лишь закатывала глаза. По правде говоря, если бы ее мама не была ее мамой, то она бы и общаться с ней не стала. Но жизнь вынуждала. А вот Маше хоть бы что, она вечно подлизывалась ко взрослым. Так, по крайней мере, думала Света. Маша любила поумничать, упоминала в разговорах какие-то политические события и, вообще, иногда вела себя так, как будто ей лет сорок. Но все это, конечно, была видимость. Маша из кожи вон лезла, чтобы казаться взрослой, серьезной и умной — Света видела ее насквозь.

Еще она обожала трепаться о книгах, которые прочитала. Иногда даже давала Свете ту или другую, но Света никогда не дочитывала их до конца. Ей было скучно. Краткий Машин пересказ был гораздо интереснее, чем бесконечные ряды строк в унылой книге. Но даже от таких разговоров Света утомлялась. Во-первых, ей нравилось говорить самой, во-вторых, о вещах более приземленных.

Так что, когда Маша исчезла из ее жизни, Света обнаружила, что во многом ей стало проще. Почти сразу она нашла себе гораздо более сговорчивых собеседниц, при общении с которыми не приходилось прыгать выше головы и задумываться на темы, о которых она понятия не имела и иметь не хотела.

Вот только Света то и дело ловила себя на том, что так и порывается сказать: «А вот Маша думает...», «А вот моя подруга Маша говорит...». Каждый раз она тормозила себя перед тем, как слова выскакивали изо рта, но снова и снова злилась на Машу за то, что та так прочно засела у нее голове. Скоро она приучилась говорить: «Одна моя подруга считает», потом «подруга» превратилась в «знакомую», и на этом Светка успокоилась. Хотя ей и казалось время от времени, что Маша вот-вот войдет в класс, и все будет по-прежнему.

Однако освобождение было лишь видимостью.

Даже Матвей, парень, которого Света выбрала для себя, был до этого уже выбран Машей. Но честно ли это, если та просто первая успела сказать, что он ей нравится?

Матвею же Маша не нравилась. Иначе он бы не целовал ее, Светку, не обнимал, вжимая в холодную кирпичную стену подъезда, шаря руками под ее свитером. Правда же?

Вот только почему-то они оба таились, как будто совершали что-то запретное. Света легко улыбалась, Матвей незаметно подмигивал, и они ускользали в ближайший подъезд или за угол, откуда их не могли видеть ничего не подозревающие знакомые. Пару минут спустя они возвращались поодиночке, довольные своим тайным приключением. А позже Света выслушивала Машины вздохи по Матвею. Глупая Маша так и сумела понять, что Матвей уже давно ее, Светин.

Так было летом.

Осенью, когда Маша совсем перестала гулять, Матвей странным образом к Свете охладел. Словно тайный сговор был между ним и Машей, а не наоборот.

Даже переписка текла вяло, и Света целыми днями валялась на диване с телефоном, ожидая хоть каких-то перемен. В один из таких моментов к ней пристала мама:

— Завтра в институте день открытых дверей. Почему бы вам с Машей туда не сходить? — спросила она со своим вечным намеком: «Выпуск не за горами, пора решать, кем ты будешь, Светик».

— Да она все время занята... Работает, — протянула Света, не думая, что говорит. Потому что, если бы подумала, то точно бы не стала выдавать маме такую информацию. Теперь снова окажется, что Маша пример для подражания, а она... так, избалованная лентяйка.

— Работает? Это все там же, куда вы летом вместе устраивались?

— Ну, — пробурчала Света.

— А ты почему тогда бросила? Как хорошо: и деньги карманные и какое-никакое, а занятие.

— Мам! Ну сейчас учеба, десятый класс, куда мне...

— Я вижу как ты учишься, Светик, это ни в какие рамки не лезет. Могла бы и подработать немного, не все же из старенькой мамы деньги трясти.

Совершенно очевидно, она напрашивалась на комплимент. «Ну какая ты старенькая? — должна была сказать Светка. — Ты у меня еще ого-го!», но у нее не было настроения для глупой лести. Слишком уж она разозлилась. На всех: на маму за то, что та пристает к ней с тупыми разговорами, на Матвея, который про нее забыл, на Машу, теперь вечно занятую и пребывающую мыслями непонятно где.

— Все-таки Маша молодец, — так и не дождавшись уверений, что она вовсе не старая, заметила мама, — и учится, и работает.

— Да у нее просто выбора нет, — снова ляпнула Света, не подумав. — Просто ее родители свалили в неизвестном направлении, вот и приходится крутиться.

— В смысле свалили? — поразилась мама. Поразилась настолько, что даже не стала делать замечание за неприемлемое выражение «свалили». — То есть она одна дома живет?