Твоя смерть тебя спасет

Глава двенадцатая. Как меня зовут?

Мы со Жданой растерянно посмотрели друг на друга, а потом дружно - на полог печи, где, выдавая сидевшего там игошу, будто живая, шевелилась занавеска. Я-то видела призрачного ребенка, как настоящего, а вот его мама лишь догадывалась, что он где-то там.

Интересно, признайся я Боянке, что разглядела невидимого духа не хуже ее самой, кем бы заклеймила меня травница? Черной ведьмой и достойной спутницей Кощея или гулящей девкой? Ведь по ее мнению игоша является лишь детям, ведуньям и беременным женщинам. А на ребенка я уж точно не тяну.

- Как ты одна-то живешь? - спросила я девушку, не сводя глаз с притихшего игоши. - Без родителей и мужа? В ваших-то условиях? Я тут потаскала воду из вашего колодца и чуть не померла, а тебе одной всё хозяйство на себе тащить?

- Боянка тоже тащит, - смущенно отозвалась Ждана. - Да и тяти-то недавно не стало. Высадить огород с ним успели, а вот убирать уже мне одной. А муж... Не быть мне мужней женой. Куда ж я с ним… - горько усмехнулась она, кивая на печь.

Вот такая ирония славянского образца. Вроде и нет давно ребенка, умер, а не отпускает маму, будто продолжает рядом с нею жить, расти, оставаясь тем самым "прицепом", который так отпугивает мужчин во все времена. И если реальный, живой ребенок, повзрослев, станет хоть какой-то опорой и помощью родителям, хоть родным, хоть приобретенным, то что взять с духа, кроме проказ и хулиганства?

- И не девица я, - добавила Ждана сокрушенно. - Коли муж в первую ночь поймет, быть мне битой.

Я хотела было возмутиться, что это за средневековые предрассудки такие, но вовремя вспомнила, где нахожусь. Вместо этого спросила:

- А что отец ребенка? Не захотел жениться?

- Так он женился... на другой, - вздохнула Ждана. - Когда про будущее дитя ему сказала, так и ответил, мол, чтобы сама как-нибудь. А его не впутывала. И что он сватов уже заслал к дочке старостиной. А со мной у него не любовь была, а так... баловство.

В глазах Жданки опять появились слезы. Игоша завозился на печи и недовольно заворчал.

- Вот гад! - разозлилась я на неизвестного деревенского ловеласа.

Молодцы мужики, что могу сказать. Соблазнил наивную девицу, напел ей про любовь, поигрался и концы в воду. А последствия ей одной расхлебывать. И надо же как придумали! Вроде как оба в "баловстве" участвовали. Но девице позор и изгнание на верную смерть, а про парня даже интересоваться никто не станет, кто такой бойкий да плодовитый на селе. Будто он и не причем. Хотя по-хорошему позор этот на двоих поделить бы нужно. И если уж выгонять, то соблазнителя в первую очередь, чтобы неповадно было и дальше с юными девушками "играться".

Вот только во все времена так было, чтобы девушек крайними и единственно виноватыми выставлять. Вот такая несправедливость.

- Йих! – вдруг радостно выдал игоша и сиганул с печи.

Прямо на обеденный стол.

Который стоял метрах в трех от печи у противоположной стены. Вот уж действительно, дух, а не настоящий человеческий ребенок.

Он даже не прикоснулся к тарелкам, как вдруг их разнесло в разные стороны, шибанув о противоположные стены. Брызги свекольного супа стекали с бревен красными живописными подтеками, добавляя в общую картину беспорядка и хаоса мазок кровавой бойни.

Ждана взвизгнула и села посреди избы на корточки, прикрыв голову руками. Я с трудом подавила в себе желание убежать из этого дома куда глаза глядят. Как можно оставить девчонку одну в этом ужасе, когда ей нужна помощь и поддержка?

- Игоша! - закричала я прыгающему на столе ребенку. Стол прыгал вместе с ним. От шума и громкого стука деревянными ножками по полу я едва слышала саму себя. - Прекрати! Ты почему себя так ведешь?

- Хочу рукавички! Хочу красивые рукавички!

- Зачем тебе они? - опешила я. - Лето на дворе, а у тебя...

Я чуть было не сказала, что нет ручек и ножек, но ведь на чем-то игоша скакал и чем-то размахивал в казавшихся пустыми рукавах распашонки. Пусть прозрачные, почти невидимые, но ручки определенно были. И что плохого в желании ребенка обзавестись для них теплой одежкой?

- Ждана, у тебя есть рукавички? Игоша просит, - обратилась я к девушке, понимая, что она не слышит его вообще или от страха.

- В сенях, в сундуке, - прошептала испуганная Ждана.

Я бросилась в сени. Света из комнаты едва хватило, чтобы найти тот самый сундук с зимней одеждой и, порывшись в нем, отыскать пару женских и потому небольших, более-менее подходящих по размеру ребенку рукавичек.

- Какие славные рукавички! - обрадовался игоша и перестал прыгать. Натянул их на невидимые ладошки, залюбовался.

- Теперь ты не будешь проказничать? - с надеждой спросила я.

- А тебе не нравится? - удивился игоша. - Я же для вас стараюсь. Чтобы веселее было. А то вы кислые и грустные. Хочу веселья, хочу дурачиться!

И запрыгал вместе со столом с новой силой.

От непрерывного шума начинала болеть голова.

- Игоша! - пыталась я перекричать стук стола. - Хватит! Немедленно прекрати!

Он сейчас напоминал невоспитанного капризного ребенка, готового разнести дом ради внимания взрослого.

Очень шумного и гиперактивного ребенка.

А детям в такой поздний час вообще полагается спать.

- Спят усталые игрушки, книжки спят, - запела я колыбельную из собственного детства, заученную наизусть за все годы просмотра вечерней передачи для малышей. - Одеяла и подушки ждут ребят...

Игоша замер, заинтересованно глядя на меня.

- Даже сказка спать ложится, чтобы ночью нам присниться. Глазки закрывай! Баю-бай! - старательно выводила я знакомую мелодию. Хорошо получается или плохо, меня сейчас не волновало, лишь бы прекратилось это издевательство со стороны маленького хулигана.

Ждана подняла голову, недоверчиво прислушиваясь. Игоша засопел, сел на краешек стола, притих. Не думаю, что Ждане приходило в голову петь для призрака. Домовой - так называла его девушка. А домовых не укладывают спать, напевая ему теплые колыбельные. Не убаюкивают их.