Твоя. Вопреки.

Глава 1: Первая искра

Я любила это место.

Не сам университет с его насквозь фальшивым блеском и запахом больших денег, от которого меня подташнивало. Не студентов, чьи самые большие проблемы сводились к выбору между новым «Мазерати» и «Порше». Я любила эту конкретную аудиторию. Огромную, похожую на амфитеатр, с круто уходящими вверх рядами. И я любила свое место на самой галерке.

Отсюда, из полумрака последнего ряда, открывался идеальный обзор. Я была невидимкой, тенью на периферии их глянцевой жизни. Серая мышь в безразмерной толстовке, с волосами, стянутыми в тугой пучок, и очками в простенькой оправе, которые были мне совершенно не нужны. Мой камуфляж. Моя броня.

Отсюда я наблюдала. Изучала. Запоминала.

Два месяца я сидела здесь, впитывая ритм этого мира, как хищник, изучающий повадки своей добычи. Я знала, кто с кем спит, кто кому должен и кого стоит опасаться. Но все это было лишь фоном, мелкими деталями на полотне, в центре которого находился Он.

Дамиан Воронов.

Даже сейчас, не глядя, я чувствовала его присутствие. Он был как черная дыра в центре этой вселенной – все вращалось вокруг него, притягивалось его темной, тяжелой гравитацией. Он сидел внизу, в третьем ряду, в окружении своей неизменной свиты. Небрежно откинувшись на стуле, он даже не делал вида, что слушает лекцию. Он владел этим пространством. Он владел всеми, кто в нем находился.

Для них его фамилия была пропуском в рай. Для меня – клеймом на имени убийцы.

Моя Цель.

Старенький профессор Казарин, седовласый и увлеченный своим предметом до фанатизма, что-то увлеченно чертил на доске, рассказывая о философии эпохи Возрождения. Его голос, обычно тихий и немного дребезжащий, сегодня звучал с особенным воодушевлением. Бедняга. Он все еще верил, что кому-то из этих отпрысков с платиновыми картами в карманах есть дело до гуманизма и трудов Макиавелли.

Я заставила себя сосредоточиться на словах профессора, игнорируя тяжелую, давящую ауру, исходившую от третьего ряда. Мой план не терпел спешки. Все должно было выглядеть естественно. Случайно. Один точный удар в нужный момент. И я знала, что этот момент близок. Я чувствовала это кожей.

Внезапно по аудитории прокатился громкий, нарочито скучающий зевок.

Все замерли. Профессор Казарин замолчал на полуслове, его рука с мелом застыла в воздухе. В наступившей тишине этот звук прозвучал как выстрел. И стрелял, конечно же, он.

Воронов лениво потянулся, демонстрируя дорогие часы на запястье. Его друг, смазливый блондин, сидящий рядом, тихо фыркнул.

– Простите, профессор, – голос Воронова был низким, бархатным, но с ядовитыми нотками скуки. – Кажется, я засыпаю. Ваша лекция... невероятно убаюкивает.

По первым рядам пронесся тихий смешок. Никто не смел смеяться громко, но все взгляды были прикованы к этому спектаклю одного актера. Спектаклю унижения.

Лицо профессора Казарина пошло красными пятнами. Он был из старой гвардии, из тех, кто все еще верил в уважение и авторитет.

– Если вам скучно, молодой человек, вы всегда можете покинуть аудиторию, – с трудом выдавил он.

– Покинуть? – Воронов картинно удивился. – Но мой отец платит за мое образование огромные деньги. И он платит их в том числе и вам, профессор. Так что будьте добры, развлекайте меня получше.

Это было жестоко. Мерзко. И до боли предсказуемо.

Я стиснула ручку так, что побелели костяшки. Внутри все похолодело от смеси ненависти и ледяного расчета. Вот он. Во всей своей отвратительной красе. Разбалованный ублюдок, уверенный, что весь мир можно купить. Что любого человека можно растоптать ради собственного развлечения.

Таким же был и его отец.

Профессор стоял, растерянный и униженный. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов. Он был сломлен. И вся аудитория молчала. Сотня человек, и никто не смел возразить. Страх был почти осязаем. Страх перед ним. Перед его деньгами. Перед его фамилией.

Казарин опустил глаза и, повернувшись к доске, продолжил лекцию дрогнувшим голосом.

Воронов победил. Снова. Он откинулся на спинку стула с самодовольной усмешкой хищника, наслаждающегося своей властью.

А я ждала. Мое сердце колотилось ровно, отсчитывая секунды до нужного момента.

И он настал.

Профессор, пытаясь вернуть хоть какой-то контроль над ситуацией, обвел аудиторию потерянным взглядом.

– Может быть... кто-нибудь может сказать, в чем заключается ключевой парадокс философии Макиавелли, о котором мы говорили? В чем его главная дилемма, если говорить простым языком?

Тишина. Мертвая, вязкая тишина. Никто не хотел привлекать к себе внимание Воронова. Никто не хотел становиться следующей жертвой. Даже те, кто знал ответ, молчали.

Профессор ждал. Его плечи поникли. Это было его окончательное поражение.

И тогда я встала.

Скрип ножки моего стула прозвучал в этой тишине оглушительно. Сотня голов медленно, как в замедленной съемке, повернулась в мою сторону. На их лицах было написано изумление. Кто это? Серая мышь с галерки? Она что, самоубийца?

Мое сердце ухнуло куда-то в пятки и тут же взлетело обратно, бешено забившись о ребра. Адреналин ударил в кровь. Это был мой момент.

– Парадокс Макиавелли, профессор, – мой голос прозвучал на удивление ровно и чисто, без единой дрожащей нотки, – заключается в том, что он описал идеального государя как человека, вынужденного совершать аморальные поступки ради высшего блага государства. Но дилемма в том, что со временем такой государь перестает видеть разницу между необходимой жестокостью и жестокостью, совершаемой ради удовольствия. Он становится тираном не потому, что этого требует политика, а потому, что ему это нравится.

Я сделала паузу, чувствуя, как каждый мой слог падает в звенящую тишину. А потом, не отводя взгляда от профессора, я нанесла свой удар. Тонкий, как укол рапирой.

– Проще говоря, он становится человеком, который путает власть, данную ему для великих дел, с возможностью безнаказанно унижать тех, кто слабее. Он перестает быть государем и превращается в обычного хулигана с непомерным эго.